Make your own free website on Tripod.com

Михаил Булгаков

Mikhail Bulgakov

Мастер и
Маргарита

The Master and Margarita

 

 

 

 

...Так кто ж ты, наконец?

. . . and so who are you, after all?

 – Я – часть той силы,

—I am part of the power

 что вечно хочет

which forever wills

 зла и вечно совершает благо.

evil and forever works good.

 Гете. "Фауст"

 

Goethe's Faust

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

PART  ONE

Глава 1. Никогда не разговаривайте с неизвестными

Chapter 1. Never Talk to Strangers

В час жаркого весеннего заката, на Патриарших прудах, появилось двое граждан. Первый из них, приблизительно сорокалетний, одетый в серенькую летнюю пару, был маленького роста, темноволос, упитан, лыс, свою приличную шляпу пирожком нес в руке, а аккуратно выбритое лицо его украшали сверхъестественных размеров очки в черной роговой оправе. Второй – плечистый, рыжеватый, вихрастый молодой человек в заломленной на затылок клетчатой кепке – был в ковбойке, жеваных белых брюках и в черных тапочках.

One hot spring evening, just as the sun was going down, two men appeared at Patriarch's Ponds. One of them—fortyish, wearing a gray summer suit—was short, dark-haired, bald on top, paunchy, and held his proper fedora in his hand; black hornrimmed glasses of supernatural proportions adorned his well-shaven face. The other one—a broad-shouldered, reddish-haired, shaggy young man with a checked cap cocked on the back of his head—was wearing a cowboy shirt, crumpled white trousers, and black sneakers.

Первый был не кто иной, как Михаил Александрович Берлиоз, редактор толстого художественного журнала и председатель правления одной из крупнейших московских литературных ассоциаций, сокращенно именуемой МАССОЛИТ,  а молодой спутник его – поэт Иван Николаевич Понырев, пишущий под псевдонимом Бездомный.

The first man was none other than Mikhail Alexandravich Berlioz, editor of a literary magazine and chairman of the board of one of Moscow's largest literary associations, known by its acronym, MASSOLIT, and his young companion was the poet Ivan Nikolayevich Ponyryov, who wrote under the pen name Bezdomny.

Попав в тень чуть зеленеющих лип, писатели первым долгом бросились к пестро раскрашенной будочке с надписью "Пиво и воды".

After reaching the shade of the newly budding linden trees, the writers made a beeline for the colorfully painted refreshment stand bearing the sign: BEER AND COLD DRINKS.

Да, следует отметить первую странность этого страшного майского вечера. Не только у будочки, но и во всей аллее, параллельной Малой Бронной улице, не оказалось ни одного человека. В тот час, когда уж, кажется, и сил не было дышать, когда солнце, раскалив Москву, в сухом тумане валилось куда-то за Садовое кольцо, – никто не пришел под липы, никто не сел на скамейку, пуста была аллея.

And here it is worth noting the first strange thing about that terrible May evening. Absolutely no one was to be seen, not only by the refreshment stand, but all along the tree-lined path that ran parallel to Malaya Bronnaya Street. At a time when no one, it seemed, had the strength to breathe, when the sun had left Moscow scorched to a crisp and was collapsing in a dry haze somewhere behind the Sadovoye Ring, no one came out to walk under the lindens, or to sit down on a bench, and the path was deserted.

– Дайте нарзану, – попросил Берлиоз.

"Give me some Narzan water," said Berlioz.

– Нарзану нету, – ответила женщина в будочке и почему-то обиделась.

"There isn't any," replied the woman at the refreshment stand, taking umbrage for some reason.

– Пиво есть? – сиплым голосом осведомился Бездомный.

"Got any beer?" inquired Bezdomny in a hoarse voice.

– Пиво привезут к вечеру, – ответила женщина.

"The beer will be delivered later," the woman answered.

– А что есть? – спросил Берлиоз.

"So what have you got?" asked Berlioz.

– Абрикосовая, только теплая, – сказала женщина.

"Apricot juice, only it's warm," said the woman.

– Ну, давайте, давайте, давайте!..

"Well, give us that then!..."

Абрикосовая дала обильную желтую пену, и в воздухе запахло парикмахерской. Напившись, литераторы немедленно начали икать, расплатились и уселись на скамейке лицом к пруду и спиной к Бронной.

The apricot juice generated an abundance of yellow foam, and the air started smelling like a barbershop. The writers drank it down and immediately began hiccuping, paid their money, and went over and sat down on a bench facing the pond, with their backs to Bronnaya Street.

Тут приключилась вторая странность, касающаяся одного Берлиоза. Он внезапно перестал икать, сердце его стукнуло и на мгновенье куда-то провалилось, потом вернулось, но с тупой иглой, засевшей в нем. Кроме того, Берлиоза охватил необоснованный, но столь сильный страх, что ему захотелось тотчас же бежать с Патриарших без оглядки.

Here the second strange thing happened, which affected Berlioz alone. He suddenly stopped hiccuping, his heart pounded and stopped beating for a second, then started up again, but with a blunt needle lodged inside it. Besides that, Berlioz was seized with a groundless fear so intense that he wanted to run away from Patriarch's Ponds that very minute without looking back.

Берлиоз тоскливо оглянулся, не понимая, что его напугало. Он побледнел, вытер лоб платком, подумал: "Что это со мной? Этого никогда не было... сердце шалит... я переутомился. Пожалуй, пора бросить все к черту и в Кисловодск..."

Berlioz looked around miserably, not knowing what had frightened him. He turned pale, wiped his forehead with a handkerchief, and thought, "What's wrong with me? This has never happened before... my heart's playing tricks on me... I'm overtired. Maybe it's time to throw everything to the devil and go off to Kislovodsk..."

И тут знойный воздух сгустился перед ним, и соткался из этого воздуха прозрачный гражданин престранного вида. На маленькой головке жокейский картузик, клетчатый кургузый воздушный же пиджачок... Гражданин ростом в сажень, но в плечах узок, худ неимоверно, и физиономия, прошу заметить, глумливая.

And then the hot air congealed in front of him, and out of it materialized a transparent man of most bizarre appearance. A small head with a jockey cap, a skimpy little checked jacket that was made out of air... The man was seven feet tall, but very narrow in the shoulders, incredibly thin, and his face, please note, had a jeering look about it.

Жизнь Берлиоза складывалась так, что к необыкновенным явлениям он не привык. Еще более побледнев, он вытаращил глаза и в смятении подумал: "Этого не может быть!.."

Berlioz's life was so arranged that he was unaccustomed to unusual happenings. He turned even paler, opened his eyes wide, and in a state of confusion thought, "This can't be!..."

Но это, увы, было, и длинный, сквозь которого видно, гражданин, не касаясь земли, качался перед ним и влево и вправо.

But, alas, it was, and the tall transparent man swayed from left to right in front of him, without touching the ground.

Тут ужас до того овладел Берлиозом, что он закрыл глаза. А когда он их открыл, увидел, что все кончилось, марево растворилось, клетчатый исчез, а заодно и тупая игла выскочила из сердца.

At this point Berlioz was so overcome with terror that he shut his eyes. And when he opened them, he saw that it was all over, the mirage had evaporated, the man in checks had vanished, and the blunt needle had dislodged itself from his heart.

– Фу ты черт! – воскликнул редактор, – ты знаешь, Иван, у меня сейчас едва удар от жары не сделался! Даже что-то вроде галлюцинации было, – он попытался усмехнуться, но в глазах его еще прыгала тревога, и руки дрожали.

"What the devil!" exclaimed the editor. "You know, Ivan, I think I almost had a sunstroke just then! Maybe even something like a hallucination." He tried to smile, but alarm still flickered in his eyes and his hands were shaking.

Однако постепенно он успокоился, обмахнулся платком и, произнеся довольно бодро: "Ну-с, итак..." – повел речь, прерванную питьем абрикосовой.

Gradually, however, he calmed down, fanned himself with his handkerchief, managed a fairly cheerful "Well then...," and resumed the conversation that had been interrupted by the apricot juice.

Речь эта, как впоследствии узнали, шла об Иисусе Христе. Дело в том, что редактор заказал поэту для очередной книжки журнала большую антирелигиозную поэму. Эту поэму Иван Николаевич сочинил, и в очень короткий срок, но, к сожалению, ею редактора нисколько не удовлетворил. Очертил Бездомный главное действующее лицо своей поэмы, то есть Иисуса, очень черными красками, и тем не менее всю поэму приходилось, по мнению редактора, писать заново. И вот теперь редактор читал поэту нечто вроде лекции об Иисусе, с тем чтобы подчеркнуть основную ошибку поэта.

This conversation, as was learned subsequently, was about Jesus Christ. The fact is that the editor had commissioned the poet to write a long antireligious poem for the next issue of his journal. Ivan Nikolayevich had composed the poem, and in a very short period of time at that, but unfortunately it had not met with the editor's approval. Bezdomny had painted the central character of his poem, that is, Jesus, in very dark colors, and yet, in the editor's opinion, the whole poem had to be rewritten. And so now the editor was giving the poet a kind of lecture on Jesus in order to point out to him his basic error.

Трудно сказать, что именно подвело Ивана Николаевича – изобразительная ли сила его таланта или полное незнакомство с вопросом, по которому он   писал, – но Иисус в него получился ну совершенно как живой, некогда существовавший Иисус, только правда снабженный всеми отрицательными чертами Иисус.

It is hard to say what had ultimately led Ivan Nikolayevich astray—the descriptive power of his pen, or his complete ignorance of his subject matter, but the Jesus whom he portrayed emerged as a, well, totally lifelike figure, a Jesus who had once existed, although, admittedly, a Jesus provided with all sorts of negative traits.

Берлиоз же хотел доказать поэту, что главное не в том, каков был Иисус, плох ли, хорош ли, а в том, что Иисуса-то этого, как личности, вовсе не существовало на свете и что все рассказы о нем – простые выдумки, самый обыкновенный миф.

Thus Berlioz wanted to prove to the poet that the important thing was not what kind of man Jesus was, good or bad, but, rather, that Jesus, as an individual, had never existed on earth at all and that all the stories about him were mere fabrications, myths of the most standard kind.

Надо заметить, что редактор был человеком начитанным и очень умело указывал в своей речи на древних историков, например, на знаменитого Филона Александрийского, на блестяще образованного Иосифа Флавия, никогда ни словом не упоминавших о существовании Иисуса. Обнаруживая солидную эрудицию, Михаил Александрович сообщил поэту, между прочим, и о том, что то место в 15-й книге, в главе 44-й знаменитых Тацитовых "Анналов", где говорится о казни Иисуса, – есть не что иное, как позднейшая поддельная вставка.

It should be noted that the editor was a well-read man and in his speech he made very clever allusions to ancient historians such as the famous Philo of Alexandria, and the brilliantly educated Flavius Josephus, neither of whom had said a word about the existence of Jesus. With a display of solid erudition, Mikhail Alexandrovich also informed the poet, in passing, that the passage in Book 15, Chapter 44 of Tacitus's famous Annals, where mention is made of Jesus's execution, is nothing but a later, fraudulent interpolation.

Поэт, для которого все, сообщаемое редактором, являлось новостью, внимательно слушал Михаила Александровича, уставив на него свои бойкие зеленые глаза, и лишь изредка икал, шепотом ругая абрикосовую воду.

The poet, for whom everything the editor said was a novelty, stared at Mikhail Alexandrovich with his sharp green eyes and listened to him attentively, hiccuping only occasionally and cursing the apricot juice under his breath.

– Нет ни одной восточной религии, – говорил Берлиоз, – в которой, как правило непорочная дева не произвела бы на свет бога. И христиане, не выдумав ничего нового, точно так же создали своего Иисуса, которого на самом деле никогда не было в живых. Вот на это-то и нужно сделать главный упор...

"There is not a single Eastern religion," Berlioz was saying, "where an immaculate virgin does not, as a matter of course, bring forth a god into the world. And the Christians, displaying no originality whatsoever, followed the same pattern when they created their Jesus, who, in fact, never existed at all. That's where you have to put your main emphasis..."

Высокий тенор Берлиоза разносился в пустынной аллее, и по мере того, как Михаил Александрович забирался в дебри, в которые может забираться, не рискуя свернуть себе шею, лишь очень образованный человек, – поэт узнавал все больше и больше интересного и полезного и про египетского Озириса, благостного бога и сына Неба и Земли, и про финикийского бога Фаммуза, и про Мардука, и даже про менее известного грозного бога Вицлипуцли, которого весьма почитали некогда ацтеки в Мексике.

Berlioz's high tenor resounded along the deserted path, and as Mikhail Alexandrovich ventured into that maze, which only a highly educated man can explore without risking his neck, the poet learned more and more interesting and useful things about the Egyptian Osiris, the kind god and son of Heaven and Earth, and about the Phoenician god Tammuz, and about Marduk, and even about the lesser known terrible god Uitzilopochdi who had once been venerated by the Aztecs in Mexico.

И вот как раз в то время, когда Михаил Александрович рассказывал поэту о том, как ацтеки лепили из теста фигурку Вицлипуцли, в аллее показался первый человек.

And just as Mikhail Alexandrovich was telling the poet how the Aztecs had modeled figures of Uitzilopochtli out of dough, the first man appeared on the pathway.

Впоследствии, когда, откровенно говоря, было уже поздно, разные учреждения представили свои сводки с описанием этого человека. Сличение их не может не вызвать изумления.

Afterward, when, frankly speaking, it was already too late, various agencies filed reports describing this man. If one compares them, one cannot help but be astonished.

Так, в первой из них сказано, что человек этот был маленького роста, зубы имел золотые и хромал на правую ногу. Во второй – что человек был росту громадного, коронки имел платиновые, хромал на левую ногу. Третья лаконически сообщает, что особых примет у человека не было.

For example, one says that he was short, had gold teeth, and was lame in his right foot. Another says that he was hugely tall, had platinum crowns and was lame in his left foot. Yet a third notes laconically that he had no distinguishing characteristics whatsoever.

Приходится признать, что ни одна из этих сводок никуда не годится.

We should add that all of the reports were worthless.

Раньше всего: ни на какую ногу описываемый не хромал, и росту был не маленького и не громадного, а просто высокого. Что касается зубов, то с левой стороны у него были платиновые коронки, а с правой – золотые. Он был в дорогом сером костюме, в заграничных, в цвет костюма, туфлях. Серый берет он лихо заломил на ухо, под мышкой нес трость с черным набалдашником в виде головы пуделя. По виду – лет сорока с лишним. Рот какой-то кривой. Выбрит гладко. Брюнет. Правый глаз черный, левый почему-то зеленый. Брови черные, но одна выше другой.

To begin with, the subject was lame in neither foot, and he was neither short, nor hugely tall, but simply tall. As for his teeth, the left ones had platinum crowns, the right—gold. He was dressed in an expensive gray suit and wore foreign-made shoes of the same color. A gray beret was cocked rakishly over his ear, and under his arm he carried a walking stick with a black knob shaped like a poodle's head. He looked to be a little over forty. Slightly crooked mouth. Smooth-shaven. Dark brown hair. Right eye black, left—for some reason, green. Black eyebrows, but one was higher than the other.

Словом – иностранец.

In a word—a foreigner.

Пройдя мимо скамьи, на которой помещались редактор и поэт, иностранец покосился на них, остановился и вдруг уселся на соседней скамейке, в двух шагах от приятелей.

As he passed the bench where the editor and poet were sitting, the foreigner looked at them out of the corner of his eye, stopped, and suddenly sat down on a neighboring bench two feet away.

"Немец", – подумал Берлиоз.

"A German," thought Berlioz.

"Англичанин, – подумал Бездомный, – ишь, и не жарко ему в перчатках".

"An Englishman," thought Bezdomny, "I bet he's hot with those gloves on."

А иностранец окинул взглядом высокие дома, квадратом окаймлявшие пруд, причем заметно стало, что видит это место он впервые и что оно его заинтересовало.

The foreigner looked around at the tall buildings that formed a square border around the pond, thus making it obvious that he was seeing the place for the First time and that it interested him.

Он остановил взор на верхних этажах, ослепительно отражающих в стеклах изломанное и навсегда уходящее от Михаила Александровича солнце, затем перевел его вниз, где стекла начали предвечерне темнеть, чему-то снисходительно усмехнулся, прищурился, руки положил на набалдашник, а подбородок на руки.

He rested his gaze on the upper stories of the buildings and on the windowpanes' blinding reflection of the broken sun that was departing from Mikhail Alexandrovich forever. Then he lowered his gaze, to where the windowpanes were turning dark in the dusk, gave a condescending smile, narrowed his eyes, placed his hands on the knob of his walking stick, and rested his chin on his hands.

– Ты, Иван, – говорил Берлиоз, – очень хорошо и сатирически изобразил, например, рождение Иисуса, сына божия, но соль-то в том, что еще до Иисуса родился целый ряд сынов божиих, как, скажем, феникийский Адонис, фригийский Аттис, персидский Митра, коротко же говоря, ни один из них не рождался и никого не было, в том числе и Иисуса, и необходимо, чтоб ты, вместо рождения или, предпложим, прихода волхвов, изобразил бы нелепые слухи об этом приходе...

"Some things, Ivan, you described very well and satirically," Berlioz was saying, "for example, the birth of Jesus, the son of God, but the fact is that a whole host of sons of God were born even before Jesus, like, say, the Phoenician Adonis, the Phrygian Attis, the Persian Mithras. But, in short, none of them, including Jesus, were ever born or existed, and so, instead of describing his birth or, say, the coming of the Magi, you should describe the nonsense that was said about all this.

А то выходит по твоему рассказу, что он действительно родился!..

Otherwise your account seems to suggest that he really was born!..."

Тут Бездомный сделал попытку прекратить замучившую его икоту, задержав дыхание, отчего икнул мучительнее и громче, и в этот же момент Берлиоз прервал свою речь, потому что иностранец вдруг поднялся и направился к писателям.

Bezdomny held his breath in an effort to stop the hiccups that were tormenting him, which only made them louder and more excruciating, at which point Berlioz stopped talking, because the foreigner suddenly got up and came over to them.

Те поглядели на него удивленно.

They looked up at him in amazement.

– Извините меня, пожалуйста, – заговорил подошедший с иностранным акцентом, но не коверкая слов, – что я, не будучи знаком, позволяю себе... но предмет вашей ученой беседы настолько интересен, что...

"Please, excuse me," he said, speaking correctly, but with a foreign accent, "for presuming to speak to you without an introduction... but the subject of your learned discussion is so interesting that..."

Тут он вежливо снял берет, и друзьям ничего не оставалось, как приподняться и раскланяться.

Here he politely removed his beret, and the friends had no choice but to raise themselves slightly and bow in response.

"Нет, скорее француз..." – подумал Берлиоз.

"No, more likely he's French," thought Berlioz.

"Поляк?.." – подумал Бездомный.

"A Pole?" thought Bezdomny.

Необходимо добавить, что на поэта иностранец с первых же слов произвел отвратительное впечатление, а Берлиозу скорее понравился, то есть не то чтобы понравился, а... как бы выразиться... заинтересовал, что ли.

It should be added that the poet found the foreigner loathsome from the moment he opened his mouth, whereas Berlioz rather liked him, or, if not liked him, then... how shall we say it... at least took an interest in him.

– Разрешите мне присесть? – вежливо попросил иностранец, и приятели как-то невольно раздвинулись; иностранец ловко уселся между ними и тотчас вступил в разговор.

"May I join you?" asked the foreigner politely, and the friends moved apart involuntarily; the foreigner deftly seated himself between them and immediately joined their conversation.

– Если я не ослышался, вы изволили говорить, что Иисуса не было на свете? – спросил иностранец, обращая к Берлиозу свой левый зеленый глаз.

"Was I mistaken when I heard you say that Jesus never existed on earth?" asked the foreigner, focusing his left green eye on Berlioz.

– Нет, вы не ослышались, – учтиво ответил Берлиоз, – именно это я и говорил.

"No, you were not mistaken," Berlioz replied courteously. "That's exactly what I said."

– Ах, как интересно! – воскликнул иностранец.

"Ah, how interesting!" exclaimed the foreigner.

"А какого черта ему надо?" – подумал Бездомный и нахмурился.

"What the devil is he after?" thought Bezdomny with a scowl.

– А вы соглашались с вашим собеседником? – осведомился неизвестный, повернувшись вправо к Бездомному.

"And do you agree with your friend?" queried the stranger, turning to Bezdomny on his right.

– На все сто! – подтвердил тот, любя выражаться вычурно и фигурально.

"A hundred percent!" confirmed Bezdomny who loved pretentious, figurative expressions.

– Изумительно! – воскликнул непрошеный собеседник и, почему-то воровски оглянувшись и приглушив свой низкий голос, сказал: – Простите мою навязчивость, но я так понял, что вы, помимо всего прочего, еще и не верите в бога? – он сделал испуганные глаза и прибавил: – Клянусь, я никому не скажу.

"Astonishing!" exclaimed the uninvited discussant, and then, looking around furtively for some reason, and muffling his already low voice, he said, "Excuse my persistence, but did I understand you to say that you don't believe in God either?" He made his eyes pop in mock fright and added, "I swear I won't tell anyone."

– Да, мы не верим в бога, – чуть улыбнувшись испугу интуриста, ответил Берлиоз. – Но об этом можно говорить совершенно свободно.

"That's right, we don't believe in God," answered Berlioz with a faint smile at the tourist's fear, "but we can talk about it freely and openly."

Иностранец откинулся на спинку скамейки и спросил, даже привизгнув от любопытства:

The foreigner leaned back on the bench and practically squealed with curiosity as he asked,

– Вы – атеисты?!

"You mean you're atheists?!"

– Да, мы – атеисты, – улыбаясь, ответил Берлиоз, а Бездомный подумал, рассердившись: "Вот прицепился, заграничный гусь!"

"Yes, we are," answered Berlioz with a smile, while Bezdomny thought in irritation, "He's sticking to us like glue, the foreign pest!"

– Ох, какая прелесть! – вскричал удивительный иностранец и завертел головой, глядя то на одного, то на другого литератора.

"Oh, how delightful!" cried the amazed foreigner, turning to look first at one writer and then the other.

– В нашей стране атеизм никого не удивляет, – дипломатически вежливо сказал Берлиоз, – большинство нашего населения сознательно и давно перестало верить сказкам о боге.

"In our country atheism comes as no surprise to anyone," said Berlioz in a polite and diplomatic way. "The majority of our population made a conscious decision long ago not to believe the fairy tales about God."

Тут иностранец отколол такую штуку: встал и пожал изумленному редактору руку, произнеся при этом такие слова:

Here the foreigner made the following move: he got up, pressed the astonished editor's hand, and uttered these words,

– Позвольте вас поблагодарить от всей души!

"Allow me to thank you with all my heart!"

– За что это вы его благодарите? – заморгав, осведомился Бездомный.

"What are you thanking him for?" queried Bezdomny, blinking.

– За очень важное сведение, которое мне, как путешественнику, чрезвычайно интересно, – многозначительно подняв палец, пояснил заграничный чудак.

"For very important information that I, as a traveller, find extraordinarily interesting," explained the eccentric from abroad, raising his finger in a meaningful way.

Важное сведение, по-видимому, действительно произвело на путешественника сильное впечатление, потому что он испуганно обвел глазами дома, как бы опасаясь в каждом окне увидеть по атеисту.

The important information had apparently made a really strong impression on the traveller, since he anxiously scanned the surrounding buildings, as if in fear of spotting an atheist in every window.

"Нет, он не англичанин..." – подумал Берлиоз, а Бездомный подумал: "Где это он так наловчился говорить по-русски, вот что интересно!" – и опять нахмурился.

"No, he's not English..." thought Berlioz, while Bezdomny wondered, "Where in hell did he learn to speak Russian like that, that's what I'd like to know!"—and he scowled again.

– Но, позвольте вас спросить, – после тревожного раздумья заговорил заграничный гость, – как же быть с доказательствами бытия божия, коих, как известно, существует ровно пять?

"But, may I ask," resumed the guest from abroad after a moment's troubled reflection, "what do you make of the proofs of God's existence, of which, as you know, there are five?"

– Увы! – с сожалением ответил Берлиоз, – ни одно из этих доказательств ничего не стоит, и человечество давно сдало их в архив. Ведь согласитесь, что в области разума никакого доказательства существования бога быть не может.

"Alas!" answered Berlioz regretfully, "all of those proofs are worthless, and mankind has long since consigned them to oblivion. Surely you would agree that reason dictates. that there can be no proof of God's existence."

– Браво! – вскричал иностранец, – браво! Вы полностью повторили мысль беспокойного старика Иммануила по этому поводу. Но вот курьез: он начисто разрушил все пять доказательств, а затем, как бы в насмешку над самим собою, соорудил собственное шестое доказательство!

"Bravo!" exclaimed the foreigner, "Bravo! You've said just what that restless old sage Immanuel said about this very same subject. But here's the rub: he completely demolished all five proofs, and then, in a seeming display of self-mockery, he constructed a sixth proof all his own!"

– Доказательство Канта, – тонко улыбнувшись, возразил образованный редактор, – также неубедительно. И недаром Шиллер говорил, что кантовские рассуждения по этому вопросу могут удовлетворить только рабов, а Штраус просто смеялся над этим доказательством.

"Kant's proof," retorted the educated editor with a faint smile, "is also unconvincing. No wonder Schiller said that only slaves could be satisfied with Kant's arguments on this subject, while Strauss simply laughed at his proof."

Берлиоз говорил, а сам в это время думал:

As Berlioz was speaking, he thought,

"Но, все-таки, кто же он такой? И почему так хорошо говорит по-русски?"

"But, who is he anyway? And how come his Russian is so good?"

– Взять бы этого Канта, да за такие доказательства года на три в Соловки! – совершенно неожиданно бухнул Иван Николаевич.

"This guy Kant ought to get three years in Solovki for proofs like that," blurted out Ivan Nikolayevich, completely unexpectedly,

– Иван! – сконфузившись, шепнул Берлиоз.

"Ivan!" whispered Berlioz in consternation.

Но предложение отправить Канта в Соловки не только не поразило иностранца, но даже привело в восторг.

But the suggestion that Kant be sent to Solovki not only failed to shock the foreigner, it positively delighted him.

– Именно, именно, – закричал он, и левый зеленый глаз его, обращенный к Берлиозу, засверкал, – ему там самое место! Ведь говорил я ему тогда за завтраком: "Вы, профессор, воля ваша, что-то нескладное придумали! Оно, может, и умно, но больно непонятно. Над вами потешаться будут".

"Precisely so, precisely so," he cried, and his green left eye, which was focused on Berlioz, sparkled. "That's the very place for him! As I told him that time at breakfast, 'As you please, professor, but you've contrived something totally absurd! True, it may be clever, but it's totally incomprehensible. People will laugh at you.'"

Берлиоз выпучил глаза. "За завтраком... Канту?.. Что это он плетет?" – подумал он.

Berlioz's eyes popped. "At breakfast... with Kant? What kind of nonsense is this?" he thought.

– Но, – продолжал иноземец, не смущаясь изумлением Берлиоза и обращаясь к поэту, – отправить его в Соловки невозможно по той причине, что он уже с лишком сто лет пребывает в местах значительно более отдаленных, чем Соловки, и извлечь его оттуда никоим образом нельзя, уверяю вас!

"However," continued the foreigner, unflustered by Berlioz's astonishment and turning to the poet, "he can't be sent to Solovki for the simple reason that for more than a hundred years now he's been somewhere far more remote than Solovki, and there's no way of getting him out of there, I assure you!"

– А жаль! – отозвался задира-поэт.

"Too bad!" responded the poet-bully.

– И мне жаль! – подтвердил неизвестный, сверкая глазом, и продолжал: – Но вот какой вопрос меня беспокоит: ежели бога нет, то, спрашивается, кто же управляет жизнью человеческой и всем вообще распорядком на земле?

"I couldn't agree more!" concurred the stranger, his eye agleam, and he continued, "But this is what disturbs me: if there is no God, then, the question is, who is in control of man's life and the whole order of things on earth?"

– Сам человек и управляет, – поспешил сердито ответить Бездомный на этот, признаться, не очень ясный вопрос.

"Man himself is in control," was Bezdomny's quick and angry reply to what was, admittedly, a not very clear question.

– Виноват, – мягко отозвался неизвестный, – для того, чтобы управлять, нужно, как-никак, иметь точный план на некоторый, хоть сколько-нибудь приличный срок. Позвольте же вас спросить, как же может управлять человек, если он не только лишен возможности составить какой-нибудь план хотя бы на смехотворно короткий срок, ну, лет, скажем, в тысячу, но не может ручаться даже за свой собственный завтрашний день? И, в самом деле, – тут неизвестный повернулся к Берлиозу, – вообразите, что вы, например, начнете управлять, распоряжаться и другими и собою, вообще, так сказать, входить во вкус, и вдруг у вас... кхе... кхе... саркома легкого...

"I'm sorry," replied the stranger in a soft voice, "but in order to be in control, you have to have a definite plan for at least a reasonable period of time. So how, may I ask, can man be in control if he can't even draw up a plan for a ridiculously short period of time, say, a thousand years, and is, moreover, unable to ensure his own safety for even the next day? And, indeed," here the stranger turned to Berlioz, "suppose you were to start controlling others and yourself, and just as you developed a taste for it, so to speak, you suddenly went and... well... got lung cancer..."

– тут иностранец сладко усмехнулся, как будто мысль о саркоме легкого доставила ему удовольствие, – да, саркома, – жмурясь, как кот, повторил он звучное слово, – и вот ваше управление закончилось! Ничья судьба, кроме своей собственной, вас более не интересует. Родные вам начинают лгать, вы, чуя неладное, бросаетесь к ученым врачам, затем к шарлатанам, а бывает, и к гадалкам. Как первое и второе, так и третье – совершенно бессмысленно, вы сами понимаете. И все это кончается трагически: тот, кто еще недавно полагал, что он чем-то управляет, оказывается вдруг лежащим неподвижно в деревянном ящике, и окружающие, понимая, что толку от лежащего нет более никакого, сжигают его в печи.

—at which point the foreigner chuckled merrily, as if the thought of lung cancer brought him pleasure. "Yes, cancer," he repeated, narrowing his eyes like a cat as he savored the sonorous word, "and there goes your control! No one's fate is of any interest to you except your own. Your relatives start lying to you. You, sensing that something is wrong, run to learned physicians, then to quacks, and maybe even to fortune-tellers in the end. And going to any of them is pointless, as you well know. And it all ends tragically: that same fellow who not so long ago supposed that he was in control of something ends up lying stiff in a wooden box, and those present, realizing that he is no longer good for anything, cremate him in an oven.

А бывает и еще хуже: только что человек соберется съездить в Кисловодск, – тут иностранец прищурился на Берлиоза, – пустяковое, казалось бы, дело, но и этого совершить не может, так как неизвестно почему вдруг возьмет – поскользнется и попадет под трамвай! Неужели вы скажете, что это он сам собою управил так? Не правильнее ли думать, что управился с ним кто-то совсем другой? – и здесь незнакомец рассмеялся странным смешком.

Why, even worse things can happen: a fellow will have just decided to make a trip to Kislovodsk,"—here the foreigner narrowed his eyes at Berlioz, "a trivial matter, it would seem, but he can't even accomplish that because for some unknown reason he goes and slips and falls under a streetcar! Would you really say that that's an example of his control over himself? Wouldn't it be more correct to say that someone other than himself is in control?"— and at this point the stranger laughed a strange sort of laugh.

Берлиоз с великим вниманием слушал неприятный рассказ про саркому и трамвай, и какие-то тревожные мысли начали мучить его. "Он не иностранец! Он не иностранец! – думал он, – он престранный субъект... Но позвольте, кто же он такой?"

Berlioz listened with rapt attention to the unpleasant story about cancer and the streetcar, and uneasy thoughts began to trouble him. "He's no foreigner... he's no foreigner..." he thought, "He's a real oddball... but who exactly is he?"

– Вы хотите курить, как я вижу? – неожиданно обратился к Бездомному неизвестный, – вы какие предпочитаете?

"You'd like a smoke, wouldn't you?" said the stranger unexpectedly turning to Bezdomny. "Which brand do you prefer?"

– А у вас разные, что ли, есть? – мрачно спросил поэт, у которого папиросы кончились.

"You have assorted brands, is that it?" glumly inquired the poet, who had run out of cigarettes.

– Какие предпочитаете? – повторил неизвестный.

"Which do you prefer?" repeated the stranger.

– Ну, "Нашу марку", – злобно ответил Бездомный.

"Well, how about 'Our Brand,'" was Bezdomny's sneering reply.

Незнакомец немедленно вытащил из кармана портсигар и предложил его Бездомному:

The stranger immediately pulled a cigarette case out of his pocket and offered it to Bezdomny:

– "Наша марка".

"'Our Brand.'"

И редактора и поэта не столько поразило то, что нашлась в портсигаре именно "Наша марка", сколько сам портсигар. Он был громадных размеров, червонного золота, и на крышке его при открывании сверкнул синим и белым огнем бриллиантовый треугольник.

Both the editor and the poet were astonished not so much by the fact that the case did contain "Our Brand," but, rather, by the cigarette case itself. It was enormous, made of pure gold, and as it was being opened, the blue and white fire of a diamond triangle sparkled on its cover.

Тут литераторы подумали разно. Берлиоз: "Нет, иностранец!", а Бездомный: "Вот черт его возьми! А?"

The writers had different thoughts at this point. Berlioz thought, "No, he's definitely a foreigner!" and Bezdomny thought, "Oh, to hell with him!"

Поэт и владелец портсигара закурили, а некурящий Берлиоз отказался.

Both the poet and the owner of the cigarette case lit up, but Berlioz, a non-smoker, declined.

"Надо будет ему возразить так, – решил Берлиоз, – да, человек смертен, никто против этого и не спорит. Но дело в том, что..."

"That's how I'll refute his argument," decided Berlioz, "Yes, of course man is mortal, no one would deny that. But the point is that..."

Однако он не успел выговорить этих слов, как заговорил иностранец:

But before he could utter these words, the foreigner went on to say,

– Да, человек смертен, но это было бы еще полбеды. Плохо то, что он иногда внезапно смертен, вот в чем фокус! И вообще не может сказать, что он будет делать в сегодняшний вечер.

"Yes, man is mortal, but that isn't so bad. What's bad is that sometimes he's unexpectedly mortal, that's the rub! And, in general, he can't even say in the morning what he'll be doing that very same night"

"Какая-то нелепая постановка вопроса..." – помыслил Берлиоз и возразил:

"What an absurd way of posing the question... " thought Berlioz and retorted,

– Ну, здесь уж есть преувеличение. Сегодняшний вечер мне известен более или менее точно. Само собой разумеется, что, если на Бронной мне свалится на голову кирпич...

"Well, that's a bit of an exaggeration. I know more or less precisely what I'll be doing this evening. It goes without saying, of course, that if a brick were to fall on my head on Bronnaya Street... "

– Кирпич ни с того ни с сего, – внушительно перебил неизвестный, – никому и никогда на голову не свалится. В частности же, уверяю вас, вам он ни в каком случае не угрожает. Вы умрете другой смертью.

"The brick is neither here nor there," interrupted the stranger in an imposing fashion, "it never merely falls on someone's head from out of nowhere. In your case, I can assure you that a brick poses no threat whatsoever. You will die another kind of death. "

– Может быть, вы знаете, какой именно? – с совершенно естественной иронией осведомился Берлиоз, вовлекаясь в какой-то действительно нелепый разговор, – и скажете мне?

"And you know just what that will be?" queried Berlioz with perfectly understandable irony, letting himself be drawn into a truly absurd conversation. "And you'll tell me what that is?"

– Охотно, – отозвался незнакомец. Он смерил Берлиоза взглядом, как будто собирался сшить ему костюм, сквозь зубы пробормотал что-то вроде: "Раз, два... Меркурий во втором доме... луна ушла... шесть – несчастье... вечер – семь..." – и громко и радостно объявил: – Вам отрежут голову!

"Gladly," replied the stranger. He took Berlioz's measure as if intending to make him a suit and muttered something through his teeth that sounded like, "One, two... Mercury in the Second House... the moon has set... six—misfortune... evening—seven... " Then he announced loudly and joyously, "Your head will be cut off!"

Бездомный дико и злобно вытаращил глаза на развязного неизвестного, а Берлиоз спросил, криво усмехнувшись:

Bezdomny glared fiercely and malevolently at the impertinent stranger, and Berlioz asked, with a crooked smile on his face,

– А кто именно? Враги? Интервенты?

"By whom, namely? Enemies? Interventionists?"

– Нет, – ответил собеседник, – русская женщина, комсомолка.

"No," replied his interlocutor, "by a Russian woman, a member of the Komsomol."

– Гм... – промычал раздраженный шуточкой неизвестного Берлиоз, – ну, это, извините, маловероятно.

"Hmmm..." grunted Berlioz, irritated by the stranger's little joke, "Well, excuse me, but that's highly unlikely. "

– Прошу и меня извинить, – ответил иностранец, – но это так. Да, мне хотелось бы спросить вас, что вы будете делать сегодня вечером, если это не секрет?

"No, please excuse me," replied the foreigner, "but that's how it is. By the way, I wanted to ask you, what will you be doing this evening, if it's not a secret"

– Секрета нет. Сейчас я зайду к себе на Садовую, а потом в десять часов вечера в МАССОЛИТе состоится заседание, и я буду на нем председательствовать.

"It's not. First I'm going home to my place on Sadovaya and then at ten there's a meeting at MASSOLIT which I'll be chairing. "

– Нет, этого быть никак не может, – твердо возразил иностранец.

"No, that can't be," firmly protested the foreigner.

– Это почему?

"And why is that?"

– Потому, – ответил иностранец и прищуренными глазами поглядел в небо, где, предчувствуя вечернюю прохладу, бесшумно чертили черные птицы, – что Аннушка уже купила подсолнечное масло, и не только купила, но даже и разлила. Так что заседание не состоится.

"Because," replied the foreigner, narrowing his eyes and looking up at the sky where the blackbirds were circling noiselessly in anticipation of the evening coolness, "Annushka has already bought the sunflower oil and not just bought it, but spilled it as well. So the meeting won't take place."

Тут, как вполне понятно, под липами наступило молчание.

At this point, as one might expect, silence fell under the lindens.

– Простите, – после паузы заговорил Берлиоз, поглядывая на мелющего чепуху иностранца, – при чем здесь подсолнечное масло... и какая Аннушка?

"Excuse me," resumed Berlioz after a pause, looking at the nonsense-spouting foreigner, "but what's sunflower oil got to do with it... and who is this Annushka?"

– Подсолнечное масло здесь вот при чем, – вдруг заговорил Бездомный, очевидно, решив объявить незванному собеседнику войну, – вам не приходилось, гражданин, бывать когда-нибудь в лечебнице для душевнобольных?

"Here's what the sunflower oil has to do with it," interjected Bezdomny suddenly, evidently deciding to declare war on their uninvited interlocutor. "You haven't by any chance spent some time in a mental hospital, have you?"

– Иван!.. – тихо воскликнул Михаил Александрович.

"Ivan!" softly exclaimed Mikhail Alexandrovich.

Но иностранец ничуть не обиделся и превесело рассмеялся.

But the foreigner was not the least bit insulted and he burst out with a hearty laugh.

– Бывал, бывал и не раз! – вскричал он, смеясь, но не сводя несмеющегося глаза с поэта, – где я только не бывал! Жаль только, что я не удосужился спросить у профессора, что такое шизофрения. Так что вы уж сами узнайте это у него, Иван Николаевич!

"I have indeed, I have indeed, and more than once!" he exclaimed, laughing, his unsmiling eye still focused on the poet. "And where haven't I been! I'm only sorry I never managed to ask the professor what schizophrenia is. So you'll have to ask him yourself, Ivan Nikolayevich!"

– Откуда вы знаете, как меня зовут?

"How do you know my name?"

– Помилуйте, Иван Николаевич, кто же вас не знает? – здесь иностранец вытащил из кармана вчерашний номер "Литературной газеты", и Иван Николаевич увидел на первой же странице свое изображение, а под ним свои собственные стихи. Но вчера еще радовавшее доказательство славы и популярности на этот раз ничуть не обрадовало поэта.

"Goodness, Ivan Nikolayevich, who doesn't know you?" At which point the foreigner pulled the previous day's Literary Gazette out of his pocket, and Ivan Nikolayevich saw a picture of himself on the front page and underneath it some of his poems. But the evidence of his fame and popularity which had so delighted the poet the day before now gave him no pleasure whatsoever.

– Я извиняюсь, – сказал он, и лицо его потемнело, – вы не можете подождать минутку? Я хочу товарищу пару слов сказать.

"Excuse me," he said and his face darkened, "but could you wait a minute? I'd like to have a word with my colleague."

– О, с удовольствием! – воскликнул неизвестный, – здесь так хорошо под липами, а я, кстати, никуда и не спешу.

"Oh, by all means!" exclaimed the stranger. "It's so pleasant here under the lindens, and besides I'm in no hurry to go anywhere."

– Вот что, Миша, – зашептал поэт, оттащив Берлиоза в сторону, – он никакой не интурист, а шпион. Это русский эмигрант, перебравшийся к нам. Спрашивай у него документы, а то уйдет...

"Look here, Misha," whispered the poet after taking Berlioz aside, "he isn't a tourist at all, but a spy. He's a Russian emigrι who's managed to get back here. Ask to see his papers or he'll get away."

– Ты думаешь? – встревоженно шепнул Берлиоз, а сам подумал: "А ведь он прав!"

"You really think so?" whispered Berlioz anxiously, thinking to himself, "He's probably right..."

– Уж ты мне верь, – засипел ему в ухо поэт, – он дурачком прикидывается, чтобы выспросить кое-что. Ты слышишь, как он по-русски говорит, – поэт говорил и косился, следя, чтобы неизвестный не удрал, – идем, задержим его, а то уйдет...

"Mark my words," hissed the poet in his ear, "he's playing the fool in order to pump us for information. You heard how well he speaks Russian," said the poet, looking at the stranger out of the corner of his eye to make sure he did not run off. "C'mon, let's grab him or he'll get away."

И поэт за руку потянул Берлиоза к скамейке.

The poet took Berlioz by the arm and led him over to the bench.

Незнакомец не сидел, а стоял возле нее, держа в руках какую-то книжечку в темно-сером переплете, плотный конверт хорошей бумаги и визитную карточку.

The stranger was no longer seated on the bench, but was standing near it, holding a small booklet bound in dark gray, a thick envelope made of good quality paper, and a visiting card.

– Извините меня, что я в пылу нашего спора забыл представить себя вам. Вот моя карточка, паспорт и приглашение приехать в Москву для консультации, – веско проговорил неизвестный, проницательно глядя на обоих литераторов.

"Excuse me," he said with importance, looking intently at the two men of letters, "but in the heat of our discussion I neglected to introduce myself. Here is my card, my passport, and my invitation to come to Moscow as a consultant."

Те сконфузились. "Черт, все слышал," – подумал Берлиоз и вежливым жестом показал, что в предъявлении документов нет надобности. Пока иностранец совал их редактору, поэт успел разглядеть на карточке напечатанное иностранными буквами слово "профессор" и начальную букву фамилии – двойное "В".

They became embarrassed. "Damn, he's heard everything," thought Berlioz, and he made a polite gesture to show that a presentation of papers was not necessary. When the foreigner thrust them at the editor, the poet managed to make out the word "Professor" written on the card in foreign letters and also the first letter of his surname—the double V, a "W."

– Очень приятно, – тем временем смущенно бормотал редактор, и иностранец спрятал документы в карман.

Meanwhile the editor mumbled an embarrassed "I'm very pleased to meet you," and the foreigner shoved the documents into his pocket.

Отношения таким образом были восстановлены, и все трое снова сели на скамью.

Thus relations between them were restored, and all three again sat down on the bench.

– Вы в качестве консультанта приглашены к нам, профессор? – спросил Берлиоз.

"So, you've been invited here as a consultant, Professor?" asked Berlioz.

– Да, консультантом.

"Yes, that's right."

– Вы – немец? – осведомился Бездомный.

"Are you a German?" queried Bezdomny.

– Я-то?.. – Переспросил профессор и вдруг задумался. – Да, пожалуй, немец... – сказал он.

"Who, me?" replied the professor and suddenly grew pensive. "Yes, I suppose I'm a German," he said.

– Вы по-русски здорово говорите, – заметил Бездомный.

"Your Russian is first-rate," observed Bezdomny.

– О, я вообще полиглот и знаю очень большое количество языков, – ответил профессор.

"Oh, in general I'm a polyglot and know a great many languages," answered the professor.

– А у вас какая специальность? – осведомился Берлиоз.

"And what is your field?" inquired Berlioz.

– Я – специалист по черной магии.

"I'm a specialist in black magic."

"На тебе!" – стукнуло в голове у Михаила Александровича.

"Well I'll be..." flashed through Mikhail Alexandrovich's head.

– И... и вас по этой специальности пригласили к нам? – заикнувшись спросил он.

"And... and is it in that capacity that you've been invited here?" stammered Berlioz.

– Да, по этой пригласили, – подтвердил профессор и пояснил: – Тут в государственной библиотеке обнаружены подлинные рукописи чернокнижника Герберта Аврилакского, десятого века,

"Yes, it is," affirmed the professor, and he went on to explain, "Some authentic manuscripts of the tenth century master of black magic, Gerbert of Aurillac, have been discovered here in your State Library.

так вот требуется, чтобы я их разобрал. Я единственный в мире специалист.

And I've been asked to examine them. I'm the only person in the whole world who's qualified to do so."

– А-а! Вы историк? – с большим облегчением и уважением спросил Берлиоз.

"Ah! So you're a historian then?" asked Berlioz with great respect and relief

– Я – историк, – подтвердил ученый и добавил ни к селу ни к городу: – Сегодня вечером на Патриарших прудах будет интересная история!

"Yes, I'm a historian," confirmed the scholar and added, apropos of nothing, "This evening some interesting history will take place at Patriarch's Ponds."

И опять крайне удивились и редактор и поэт, а профессор поманил обоих к себе и, когда они наклонились к нему, прошептал:

And again both the editor and the poet were completely dumbfounded. The professor motioned to both of them to come closer, and when they had, he whispered,

– Имейте в виду, что Иисус существовал.

"Keep in mind that Jesus did exist."

– Видите ли, профессор, – принужденно улыбнувшись, отозвался Берлиоз, – мы уважаем ваши большие знания, но сами по этому вопросу придерживаемся другой точки зрения.

"You know, Professor," answered Berlioz with a forced smile, "we respect your great knowledge, but we happen to have a different point of view regarding that issue."

– А не надо никаких точек зрения! – ответил странный профессор, – просто он существовал, и больше ничего.

"No points of view are necessary," replied the strange professor. "He simply existed, and that's all there is to it."

– Но требуется же какое-нибудь доказательство... – начал Берлиоз.

"But surely some proof is required" began Berlioz.

– И доказательств никаких не требуется, – ответил профессор и заговорил негромко, причем его акцент почему-то пропал: – Все просто: в белом плаще с кровавым подбоем, шаркающей кавалерийской походкой, ранним утром четырнадцатого числа весеннего месяца нисана…

 

 

"No, no proof is required," answered the professor. He began to speak softly and as he did, his accent somehow disappeared. "It's all very simple: Early in the morning on the fourteenth day of the spring month of Nisan, wearing a white cloak with a blood-red lining, and shuffling with his cavalryman's gait..."

Глава 2. Понтий Пилат 

II   Pontius Pilate

В белом плаще с кровавым подбоем, шаркающей кавалерийской походкой, ранним утром четырнадцатого числа весеннего месяца нисана в крытую колоннаду между двумя крыльями дворца Ирода великого вышел прокуратор Иудеи Понтий Пилат.

Early in the morning on the fourteenth day of the spring month of Nisan, wearing a white cloak with a blood-red lining, and shuffling with his cavalryman's gait into the roofed colonnade that connected the two wings of the palace of Herod the Great, walked the procurator of Judea, Pontius Pilate.

Более всего на свете прокуратор ненавидел запах розового масла, и все теперь предвещало нехороший день, так как запах этот начал преследовать прокуратора с рассвета.

More than anything in the world the procurator loathed the smell of rose oil, and everything now pointed to a bad day, since that smell had been pursuing him since dawn.

Прокуратору казалось, что розовый запах источают кипарисы и пальмы в саду, что к запаху кожи и пота от конвоя примешивается проклятая розовая струя.

It seemed to the procurator that the palms and cypresses in the garden were emitting a rose scent and that even the smell of leather gear and sweat coming from the escort contained a hellish trace of roses.

От флигелей в тылу дворца, где расположилась пришедшая с прокуратором в Ершалаим первая когорта двенадцатого молниеносного легиона, заносило дымком в колоннаду через верхнюю площадку сада, и к горьковатому дыму, свидетельствовавшему о том, что кашевары в кентуриях начали готовить обед, примешивался все тот же жирный розовый дух.

From the outbuildings at the rear of the palace, the quarters of the first cohort of the Twelfth Lightning Legion, which had accompanied the procurator to Yershalaim, smoke was drifting across the upper terrace of the garden into the colonnade, and this acrid smoke, which signaled that the centuries' cooks had begun to prepare dinner, contained an admixture of that same oily rose scent.

"О боги, боги, за что вы наказываете меня? Да, нет сомнений! Это она, опять она, непобедимая, ужасная болезнь гемикрания, при которой болит полголовы. От нее нет средств, нет никакого спасения. Попробую не двигать головой".

"O gods, gods, why are you punishing me?... Yes, there's no doubt about it, it's back again, that horrible, relentless affliction... the hemi-crania that shoots pain through half my head... there's no remedy for it, no relief... I'll try not to move my head... "

На мозаичном полу у фонтана уже было приготовлено кресло, и прокуратор, не глядя ни на кого, сел в него и протянул руку в сторону.

An armchair had been set out for him on the mosaic floor near the fountain, and the procurator sat down in it and without looking at anyone, put his hand out sideways.

Секретарь почтительно вложил в эту руку кусок пергамента. Не удержавшись от болезненной гримасы, прокуратор искоса, бегло проглядел написанное, вернул пергамент секретарю и с трудом проговорил:

His secretary respectfully handed him a piece of parchment. Unable to hold back a grimace of pain, the procurator gave a fleeting sidelong glance at what was written on the parchment, handed it back to the secretary, and said with difficulty,

– Подследственный из Галилеи? К тетрарху дело посылали?

"The accused is from Galilee? Was the case sent to the tetrarch?"

– Да, прокуратор, – ответил секретарь.

"Yes, Procurator, " replied the secretary.

– Что же он?

"And what did he do?"

– Он отказался дать заключение по делу и смертный приговор Синедриона направил на ваше утверждение, – объяснил секретарь.

"He refused to give a judgment in the case and sent the death sentence pronounced by the Sinedrion to you for confirmation, " explained the secretary.

Прокуратор дернул щекой и сказал тихо:

The procurator's cheek twitched, and he said quietly,

– Приведите обвиняемого.

"Bring in the accused."

И сейчас же с площадки сада под колонны на балкон двое легионеров ввели и поставили перед креслом прокуратора человека лет двадцати семи. Этот человек был одет в старенький и разорванный голубой хитон. Голова его была прикрыта белой повязкой с ремешком вокруг лба, а руки связаны за спиной. Под левым глазом у человека был большой синяк, в углу рта – ссадина с запекшейся кровью. Приведенный с тревожным любопытством глядел на прокуратора.

Two legionaries immediately left the garden terrace, proceeded through the colonnade and came out onto the balcony, escorting a man of about twenty-seven whom they stood before the procurator's chair. The man was dressed in a light-blue chiton that was old and torn. He had a white bandage on his head that was held in place by a leather thong tied around his forehead, and his hands were tied behind his back. There was a large bruise under the man's left eye, and a cut with dried blood on it in the corner of his mouth. The prisoner looked with anxious curiosity at the procurator.

Тот помолчал, потом тихо спросил по-арамейски:

The procurator was silent for a moment, then he said quietly in. Aramaic,

– Так это ты подговаривал народ разрушить Ершалаимский храм?

"So it was you who incited the people to destroy the temple of Yershalaim?"

Прокуратор при этом сидел как каменный, и только губы его шевелились чуть-чуть при произнесении слов.

The procurator sat stonelike, moving his lips only slightly as he spoke.

Прокуратор был как каменный, потому что боялся качнуть пылающей адской болью головой.

The procurator was stonelike because he was afraid to move his head, which was seared by hellish pain.

Человек со связанными руками несколько подался вперед и начал говорить:

The man whose hands were bound took a few steps forward and began to speak,

– Добрый человек! Поверь мне...

"My good man! Believe me..."

Но прокуратор, по-прежнему не шевелясь и ничуть не повышая голоса, тут же перебил его:

But the procurator, perfectly still as before and without raising his voice, interrupted him on the spot,

– Это меня ты называешь добрым человеком? Ты ошибаешься. В Ершалаиме все шепчут про меня, что я свирепое чудовище, и это совершенно верно, – и так же монотонно прибавил: – Кентуриона Крысобоя ко мне.

"Is it me you are calling a good man? You are mistaken. Word has it in Yershalaim that I am a savage monster, and that is absolutely true." In the same monotone, he added, "Bring centurion Ratkiller to me."

Всем показалось, что на балконе потемнело, когда кентурион пепвой кентурии Марк, прозванный Крысобоем, предстал перед прокуратором.

It seemed to everyone that it became dark on the balcony when Mark the centurion, nicknamed Ratkiller, who commanded the first century, came and stood before the procurator.

Крысобой был на голову выше самого высокого из солдат легиона и настолько широк в плечах, что совершенно заслонил еще невысокое солнце.

Ratkiller was a head taller than the tallest soldier in the legion and so broad in the shoulders that he blocked out the sun which was still low in the sky.

Прокуратор обратился к кентуриону по-латыни:

The procurator addressed the centurion in Latin,

– Преступник называет меня "добрый человек". Выведите его отсюда на минуту, объясните ему, как надо разговаривать со мной. Но не калечить.

"The criminal calls me 'good man.' Take him away for a moment and explain to him how he should address me. But don't maim him."

И все, кроме неподвижного прокуратора, проводили взглядом Марка Крысобоя, который махнул рукою арестованному, показывая, что тот должен следовать за ним.

Everyone except the motionless procurator stared at Mark Ratkiller as he gestured to the prisoner to follow him.

Крысобоя вообще все провожали взглядами, где бы он ни появлялся, из-за его роста, а те, кто видел его впервые, из-за того еще, что лицо кентуриона было изуродовано: нос его некогда был разбит ударом германской палицы.

Because of his height, Ratkiller was usually stared at by everyone wherever he went, and those seeing him for the first time also stared because of his disfigured face: his nose had once been smashed by a German club.

Простучали тяжелые сапоги Марка по мозаике, связанный пошел за ним бесшумно, полное молчание настало в колоннаде, и слышно было, как ворковали голуби на площадке сада у балкона, да еще вода пела замысловатую приятную песню в фонтане.

Mark's heavy boots stamped on the mosaic, the bound man followed him out noiselessly, complete silence ensued in the colonnade, and one could hear the doves cooing on the garden terrace by the balcony and the water in the fountain singing a pleasant and intricate tune.

Прокуратору захотелось подняться, подставить висок под струю и так замереть. Но он знал, что и это ему не поможет.

The procurator felt the urge to get up, put his temple under the water, and freeze in that position. But he knew that even that would not help him.

Выведя арестованного из-под колонн в сад. Крысобой вынул из рук у легионера, стоявшего у подножия бронзовой статуи, бич и, несильно размахнувшись, ударил арестованного по плечам. Движение кентуриона было небрежно и легко, но связанный мгновенно рухнул наземь, как будто ему подрубили ноги, захлебнулся воздухом, краска сбежала с его лица и глаза обессмыслились.

After leading the prisoner through the colonnade and out into the garden, Ratkiller took a whip from the hands of a legionary standing at the foot of a bronze statue and struck the prisoner a mild blow across the shoulders. The centurion's stroke was casual and light, but the bound man sank to the ground instantly as if his legs had been knocked out from under him. He gasped for breath, the color left his face, and his eyes glazed over.

Марк одною левою рукой, легко, как пустой мешок, вздернул на воздух упавшего, поставил его на ноги и заговорил гнусаво, плохо выговаривая арамейские слова:

With just his left hand Mark lifted the fallen man into the air lightly as if he were an empty sack, stood him on his feet, and began speaking in a nasal voice, mispronouncing the Aramaic words,

– Римского прокуратора называть – игемон. Других слов не говорить. Смирно стоять. Ты понял меня или ударить тебя?

"Address the Roman procurator as Hegemon. Do not use other words. Stand at attention. Have you understood me or do I have to hit you again?"

Арестованный пошатнулся, но совладал с собою, краска вернулась, он перевел дыхание и ответил хрипло:

The prisoner swayed on his feet but got control of himself. His color returned, he caught his breath and answered hoarsely,

– Я понял тебя. Не бей меня.

"I understand you. Don't beat me."

Через минуту он вновь стоял перед прокуратором.

A minute later he was again standing before the procurator.

Прозвучал тусклый больной голос:

A flat, sick-sounding voice was heard,

– Имя?

"Name?"

– Мое? – торопливо отозвался арестованный, всем существом выражая готовность отвечать толково, не вызывать более гнева.

"Mine?" the prisoner responded quickly, demonstrating with all his being his readiness to answer sensibly, and not to provoke more anger.

Прокуратор сказал негромко:

The procurator said softly,

– Мое – мне известно. Не притворяйся более глупым, чем ты есть. Твое.

"Mine—I know. Do not pretend to be more stupid than you are. Yours."

– Иешуа, – поспешно ответил арестант.

"Yeshua," the prisoner replied hurriedly.

– Прозвище есть?

"Is there a surname?"

– Га-Ноцри.

"Ha-Notsri."

– Откуда ты родом?

"Where are you from?"

– Из города Гамалы, – ответил арестант, головой показывая, что там, где-то далеко, направо от него, на севере, есть город Гамала.

"The city of Gamala," answered the prisoner, indicating with a toss of his head that somewhere far away, off to his right, in the north, was the city of Gamala.

– Кто ты по крови?

"Who are you by birth?"

– Я точно не знаю, – живо ответил арестованный, – я не помню моих родителей. Мне говорили, что мой отец был сириец...

"I don't know exactly," the prisoner replied readily. "I don't remember my parents. I've been told that my father was a Syrian..."

– Где ты живешь постоянно?

"Where is your permanent residence?"

– У меня нет постоянного жилища, – застенчиво ответил арестант, – я путешествую из города в город.

"I have none," answered the prisoner shyly. "I travel from town to town."

– Это можно выразить короче, одним словом – бродяга, – сказал прокуратор и спросил: – Родные есть?

"That can be expressed more succinctly in one word—vagrant," said the procurator. Then he asked, "Do you have any family?"

– Нет никого. Я один в мире.

"None. I am alone in the world."

– Знаешь ли грамоту?

"Are you literate?"

– Да.

"Yes."

– Знаешь ли какой-либо язык, кроме арамейского?

"Do you know any language besides Aramaic?"

– Знаю. Греческий.

"Yes. Greek."

Вспухшее веко приподнялось, подернутый дымкой страдания глаз уставился на арестованного. Другой глаз остался закрытым.

One swollen lid was raised, and an eye glazed by suffering stared at the prisoner. The other eye remained closed.

Пилат заговорил по-гречески:

Pilate began speaking in Greek,

– Так ты собирался разрушить здание храма и призывал к этому народ?

"So you intended to destroy the temple building and were inciting the people to do this?"

Тут арестант опять оживился, глаза его перестали выражать испуг, и он заговорил по-гречески:

Here the prisoner again became animated, the fear disappeared from his eyes, and he began in Greek,

– Я, доб... – тут ужас мелькнул в глазах арестанта оттого, что он едва не оговорился, – я, игемон, никогда в жизни не собирался разрушать здание храма и никого не подговаривал на это бессмысленное действие.

"I, goo—," the prisoner's eyes flashed with horror at having again almost said the wrong thing, "Never in my life, Hegemon, have I intended to destroy the temple nor have I ever tried to instigate such a senseless action."

Удивление выразилось на лице секретаря, сгорбившегося над низеньким столом и записывающего показания. Он поднял голову, но тотчас же опять склонил ее к пергаменту.

A look of surprise crossed the face of the secretary, who was bent over a low table, writing down the testimony. He raised his head, but then immediately lowered it to the parchment.

– Множество разных людей стекается в этот город к празднику. Бывают среди них маги, астрологи, предсказатели и убийцы, – говорил монотонно прокуратор, – а попадаются и лгуны. Ты, например, лгун. Записано ясно: подговаривал разрушить храм. Так свидетельствуют люди.

"All kinds of different people flock into the city for the holiday. Among them are magi, astrologers, soothsayers, and murderers," said the procurator in a monotone, "And liars as well. You, for example. It is plainly written: He incited the people to destroy the temple. People have testified to that."

– Эти добрые люди, – заговорил арестант и, торопливо прибавив: – игемон, – продолжал: – ничему не учились и все перепутали, что я говорил. Я вообще начинаю опасаться, что путаница эта будет продолжаться очень долгое время. И все из-за того, что он неверно записывает за мной.

"Those good people," began the prisoner, and after hastily adding, "Hegemon," he continued, "are ignorant and have muddled what I said. In fact, I'm beginning to fear that this confusion will go on for a long time. And all because he writes down what I said incorrectly."

Наступило молчание. Теперь уже оба больных глаза тяжело глядели на арестанта.

Silence ensued. Now both pained eyes gazed at the prisoner seriously.

– Повторяю тебе, но в последний раз: перестань притворяться сумасшедшим, разбойник, – произнес Пилат мягко и монотонно, – за тобою записано немного, но записанного достаточно, чтобы тебя повесить.

"I will tell you again, but for the last time: stop pretending to be crazy, villain," said Pilate in a soft monotone. "Not much has been recorded against you, but it is enough to hang you."

– Нет, нет, игемон, – весь напрягаясь в желании убедить, заговорил арестованный, – ходит, ходит один с козлиным пергаментом и непрерывно пишет. Но я однажды заглянул в этот пергамент и ужаснулся. Решительно ничего из того, что там записано, я не говорил. Я его умолял: сожги ты бога ради свой пергамент! Но он вырвал его у меня из рук и убежал.

"No, no, Hegemon," said the prisoner, straining every nerve in his desire to be convincing, "There's someone who follows, follows me around everywhere, always writing on a goatskin parchment. And once I happened to see the parchment and was aghast. Absolutely nothing that was written there did I ever say. I begged him, 'For God's sake burn your parchment!' But he snatched it out of my hands and ran away."

– Кто такой? – брезгливо спросил Пилат и тронул висок рукой.

"Who is he?" asked Pilate distastefully, touching his hand to his temple.

– Левий Матвей, – охотно объяснил арестант, – он был сборщиком податей, и я с ним встретился впервые на дороге в Виффагии, там, где углом выходит фиговый сад, и разговорился с ним. Первоначально он отнесся ко мне неприязненно и даже оскорблял меня, то есть думал, что оскорбляет, называя меня собакой, – тут арестант усмехнулся, – я лично не вижу ничего дурного в этом звере, чтобы обижаться на это слово...

"Levi Matvei," the prisoner explained willingly. "He was a tax collector, and I first met him on a road in Bethphage at the place where the fig orchard juts out at an angle, and I struck up a conversation with him. At first he treated me with hostility and even insulted me, that is, he thought he was insulting me by calling me a dog,"—here the prisoner laughed. "I personally have no bad feelings about dogs that would cause me to take offense at the name..."

Секретарь перестал записывать и исподтишка бросил удивленный взгляд, но не на арестованного, а на прокуратора.

The secretary stopped writing and cast a furtive, surprised glance not at the prisoner but at the procurator.

– ...однако, послушав меня, он стал смягчаться, – продолжал Иешуа, – наконец бросил деньги на дорогу и сказал, что пойдет со мной путешествовать...

"...However, after he heard me out, he began to soften," continued Yeshua, "and finally he threw his money down on the road and said that he'd come traveling with me..."

Пилат усмехнулся одною щекой, оскалив желтые зубы, и промолвил, повернувшись всем туловищем к секретарю:

Pilate laughed with one side of his mouth, baring his yellow teeth. Turning his whole body to the secretary, he said,

– О, город Ершалаим!

"O, city of Yershalaim!

Чего только не услышишь в нем. Сборщик податей, вы слышите, бросил деньги на дорогу!

What tales it can tell! Did you hear that, a tax collector who throws his money on the road!"

Не зная, как ответить на это, секретарь счел нужным повторить улыбку Пилата.

Not knowing how to respond to that, the secretary deemed it obligatory to smile as Pilate had.

– А он сказал, что деньги ему отныне стали ненавистны, – объяснил Иешуа странные действия Левия Матвея и добавил: – И с тех пор он стал моим спутником.

"But he said that money had become hateful to him," said Yeshua in explanation of Levi Matvei's strange behavior, and then he added, "Since then he has been my traveling companion."

Все еще скалясь, прокуратор поглядел на арестованного, затем на солнце, неуклонно подымающееся вверх над конными статуями гипподрома, лежащего далеко внизу направо, и вдруг в какой-то тошной муке подумал о том, что проще всего было бы изгнать с балкона этого странного разбойника, произнеся только два слова: "Повесить его". Изгнать и конвой, уйти из колоннады внутрь дворца, велеть затемнить комнату, повалиться на ложе, потребовать холодной воды, жалобным голосом позвать собаку Банга, пожаловаться ей на гемикранию. И мысль об яде вдруг соблазнительно мелькнула в больной голове прокуратора.

His teeth still bared, the procurator glanced first at the prisoner, and then at the sun, which was rising steadily over the equestrian statues of the hippodrome located far below to the right, and suddenly, as an agonizing wave of nausea swept over him, the procurator realized that the simplest way to get this strange miscreant off his balcony was with two words, "Hang him." Get rid of the escort too, leave the colonnade, go inside the palace, order the room to be darkened, collapse on the bed, ask for some cold water, call piteously for the dog Banga, and complain to him about his hemicrania. Suddenly the thought of poison flashed seductively through the procurator's aching head.

Он смотрел мутными глазами на арестованного и некоторое время молчал, мучительно вспоминая, зачем на утреннем безжалостном Ершалаимском солнцепеке стоит перед ним арестант с обезображенным побоями лицом, и какие еще никому не нужные вопросы ему придется задавать.

He looked at the prisoner with lusterless eyes and was silent for awhile, trying desperately to recall why this prisoner with a face disfigured by beatings was standing before him in Yershalaim's pitiless morning sun, and what other pointless questions had to be addressed to him.

– Левий Матвей? – хриплым голосом спросил больной и закрыл глаза.

"Levi Matvei, did you say?" the sick man asked in a hoarse voice and shut his eyes.

– Да, Левий Матвей, – донесся до него высокий, мучающий его голос.

"Yes, Levi Matvei," came the high voice that was tormenting him.

– А вот что ты все-таки говорил про храм толпе на базаре?

"But still, what was it that you said about the temple to the crowd in the marketplace?"

Голос отвечавшего, казалось, колол Пилату в висок, был невыразимо мучителен, и этот голос говорил:

The voice of the man answering seemed to pierce the side of Pilate's forehead. Inexpressibly tormenting, that voice said,

– Я, игемон, говорил о том, что рухнет храм старой веры и создастся новый храм истины. Сказал так, чтобы было понятнее.

"I said, Hegemon, that the temple of the old faith will fall and that a new temple of truth will be created, I said it that way to make it easier to understand."

– Зачем же ты, бродяга, на базаре смущал народ, рассказывая про истину, о которой ты не имеешь представления? Что такое истина?

"Why did you, a vagrant, stir up the crowds in the marketplace by talking about truth, when you have no conception of what it is? What is truth?"

И тут прокуратор подумал: "О, боги мои! Я спрашиваю его о чем-то ненужном на суде... Мой ум не служит мне больше..." И опять померещилась ему чаша с темною жидкостью. "Яду мне, яду!"

And here the procurator thought, "O my gods! I am questioning about something irrelevant to the case... My brain isn't working anymore..." And again he had a vision of a cup of dark liquid. "Poison, give me poison..."

И вновь он услышал голос:

And again he heard the voice,

– Истина прежде всего в том, что у тебя болит голова, и болит так сильно, что ты малодушно помышляешь о смерти. Ты не только не в силах говорить со мной, но тебе трудно даже глядеть на меня.

"The truth is, first of all, that your head aches, so badly, in fact, that you're having fainthearted thoughts about death. Not only are you too weak to talk to me, but you're even having trouble looking at me.

И сейчас я невольно являюсь твоим палачом, что меня огорчает. Ты не можешь даже и думать о чем-нибудь и мечтаешь только о том, чтобы пришла твоя собака, единственное, по-видимому, существо, к которому ты привязан. Но мучения твои сейчас кончатся, голова пройдет.

That I, at this moment, am your unwilling executioner upsets me. You can't think about anything and the only thing you want is to call your dog, the only creature, it seems, to whom you are attached. But your sufferings will soon end, and your headache will pass."

Секретарь вытаращил глаза на арестанта и не дописал слова.

The secretary looked goggle-eyed at the prisoner and stopped writing in the middle of a word.

Пилат поднял мученические глаза на арестанта и увидел, что солнце уже довольно высоко стоит над гипподромом, что луч пробрался в колоннаду и подползает к стоптанным сандалиям Иешуа, что тот сторонится от солнца.

Pilate raised his martyred eyes to the prisoner and saw that the sun was already high above the hippodrome, that one ray had penetrated the colonnade and was creeping toward Yeshua's tattered sandals, and that he was trying to step out of the sun.

Тут прокуратор поднялся с кресла, сжал голову руками, и на желтоватом его бритом лице выразился ужас. Но он тотчас же подавил его своею волею и вновь опустился в кресло.

The procurator then got up from his chair and pressed his head with his hands, a look of horror appearing on his yellowish, clean-shaven face. But he immediately suppressed it with an effort of will and again lowered himself into the chair.

Арестант же тем временем продолжал свою речь, но секретарь ничего более не записывал, а только, вытянув шею, как гусь, старался не проронить ни одного слова.

Meanwhile the prisoner went on talking, but the secretary no longer wrote any of it down, he just craned his neck like a goose, not wanting to miss a single word.

– Ну вот, все и кончилось, – говорил арестованный, благожелательно поглядывая на Пилата, – и я чрезвычайно этому рад. Я советовал бы тебе, игемон, оставить на время дворец и погулять пешком где-нибудь в окрестностях, ну хотя бы в садах на Елеонской горе. Гроза начнется, – арестант повернулся, прищурился на солнце, – позже, к вечеру. Прогулка принесла бы тебе большую пользу, а я с удовольствием сопровождал бы тебя. Мне пришли в голову кое-какие новые мысли, которые могли бы, полагаю, показаться тебе интересными, и я охотно поделился бы ими с тобой, тем более что ты производишь впечатление очень умного человека.

"Well, then, it's all over," said the prisoner, looking kindly at Pilate, "and I'm very glad that it is. I would advise you, Hegemon, to leave the palace for a short while and take a stroll somewhere in the vicinity, perhaps in the gardens on Mount Eleon. There will be a thunderstorm..." the prisoner turned and squinted his eyes at the sun, "...later on, towards evening. The walk would do you a lot of good, and I would be happy to accompany you. Some new ideas have occurred to me which may, I think, be of interest to you, and I would be especially happy to share them with you since you strike me as being a very intelligent man."

Секретарь смертельно побледнел и уронил свиток на пол.

The secretary turned deathly pale and dropped the scroll on the floor.

– Беда в том, – продолжал никем не останавливаемый связанный, – что ты слишком замкнут и окончательно потерял веру в людей. Ведь нельзя же, согласись, поместить всю свою привязанность в собаку. Твоя жизнь скудна, игемон, – и тут говорящий позволил себе улыбнуться.

"The trouble is," continued the bound man, whom no one was stopping, "that you are too isolated and have lost all faith in people. After all, you will agree, one shouldn't lavish all one's attention on a dog. Your life is impoverished, Hegemon," and here the speaker allowed himself a smile.

Секретарь думал теперь только об одном, верить ли ему ушам своим или не верить. Приходилось верить.

The secretary now had only one thought: whether or not to believe his own ears. There was no other choice but to believe.

Тогда он постарался представить себе, в какую именно причудливую форму выльется гнев вспыльчивого прокуратора при этой неслыханной дерзости арестованного. И этого секретарь представить себе не мог, хотя и хорошо знал прокуратора.

Then he tried to imagine in exactly what fanciful way the procurator would express his anger at the prisoner's unprecedented insolence. But the secretary could not imagine this, even though he knew the procurator very well.

Тогда раздался сорванный, хрипловатый голос прокуратора, по-латыни сказавшего:

Then the procurator's hoarse and cracked voice was heard, saying in Latin,

– Развяжите ему руки.

"Untie his hands."

Один из конвойных легионеров стукнул копьем, передал его другому, подошел и снял веревки с арестанта. Секретарь поднял свиток, решил пока что ничего не записывать и ничему не удивляться.

One of the legionaries in the escort tapped his spear, handed it to someone else, and went over and removed the prisoner's bonds. The secretary picked up the scroll, decided not to write anything down for the time being and not to be surprised at anything.

– Сознайся, – тихо по-гречески спросил Пилат, – ты великий врач?

"Tell the truth," said Pilate softly in Greek, "are you a great physician?"

– Нет, прокуратор, я не врач, – ответил арестант, с наслаждением потирая измятую и опухшую багровую кисть руки.

"No, Procurator, I am not a physician," answered the prisoner, rubbing his mangled, swollen, reddened wrists with pleasure.

Круто, исподлобья Пилат буравил глазами арестанта, и в этих глазах уже не было мути, в них появились всем знакомые искры.

Pilate looked probingly at the prisoner from beneath his brows, and his eyes, no longer dull, gave off their familiar sparkle,

– Я не спросил тебя, – сказал Пилат, – ты, может быть, знаешь и латинский язык?

"I did not ask you before," said Pilate, "but do you, perhaps, know Latin too?"

– Да, знаю, – ответил арестант.

"Yes, I do," answered the prisoner.

Краска выступила на желтоватых щеках Пилата, и он спросил по-латыни:

Pilate's yellowish cheeks filled with color, and he asked in Latin,

– Как ты узнал, что я хотел позвать собаку?

"How did you know that I wanted to call my dog?"

– Это очень просто, – ответил арестант по-латыни, – ты водил рукой по воздуху, – арестант повторил жест Пилата, – как будто хотел погладить, и губы...

"That was very simple," replied the prisoner in Latin, "You waved your hand in the air," the prisoner repeated Pilate's gesture—"as if you were petting something, and your lips..."

– Да, – сказал Пилат.

"Yes," said Pilate.

Помолчали, потом Пилат задал вопрос по-гречески:

They were both silent for awhile. Then Pilate asked in Greek,

– Итак, ты врач?

"And so, you are a physician?"

– Нет, нет, – живо ответил арестант, – поверь мне, я не врач.

"No, no," was the prisoner's animated reply, "Believe me, I am not a physician."

– Ну, хорошо. Если хочешь это держать в тайне, держи. К делу это прямого отношения не имеет. Так ты утверждаешь, что не призывал разрушить... или поджечь, или каким-либо иным способом уничтожить храм?

"Well, all right. If you wish to keep it secret, you may do so. It has no direct bearing on the case. So you maintain that you did not incite them to tear down... or burn, or in any other manner destroy the temple?"

– Я, игемон, никого не призывал к подобным действиям, повторяю. Разве я похож на слабоумного?

"I repeat, Hegemon, I did not incite them to any such actions. Do I look like an imbecile?"

– О да, ты не похож на слабоумного, – тихо ответил прокуратор и улыбнулся какой-то страшной улыбкой, – так поклянись, что этого не было.

"Oh, no, you do not look like an imbecile," replied the procurator softly, breaking out in a fearsome smile. "So swear that you did nothing of that kind."

– Чем хочешь ты, чтобы я поклялся? – спросил, очень оживившись, развязанный.

"What would you have me swear by?" asked the unbound prisoner excitedly.

– Ну, хотя бы жизнью твоею, – ответил прокуратор, – ею клясться самое время, так как она висит на волоске, знай это!

"Well, by your life," answered the procurator. "It is most timely that you swear by your life since it is hanging by a thread, understand that."

– Не думаешь ли ты, что ты ее подвесил, игемон? – спросил арестант, – если это так, ты очень ошибаешься.

"You do not think, do you, Hegemon, that you hung it there?" asked the prisoner. "If you do, you are very much mistaken."

Пилат вздрогнул и ответил сквозь зубы:

Pilate shuddered and answered through his teeth,

– Я могу перерезать этот волосок.

"I can cut that thread."

– И в этом ты ошибаешься, – светло улыбаясь и заслоняясь рукой от солнца, возразил арестант, – согласись, что перерезать волосок уж наверно может лишь тот, кто подвесил?

"You are mistaken about that too," retorted the prisoner, smiling brightly and shielding himself from the sun with his hand. "Don't you agree that that thread can only be cut by the one who hung it?"

– Так, так, – улыбнувшись, сказал Пилат, – теперь я не сомневаюсь в том, что праздные зеваки в Ершалаиме ходили за тобою по пятам. Не знаю, кто подвесил твой язык, но подвешен он хорошо. Кстати, скажи: верно ли, что ты явился в Ершалаим через Сузские ворота верхом на осле, сопровождаемый толпою черни, кричавшей тебе приветствия как бы некоему пророку? – тут прокуратор указал на свиток пергамента.

"Yes, yes," said Pilate, smiling. "Now I have no doubt that the idle gawkers of Yershalaim followed at your heels. I do not know who hung up your tongue, but he did a good job. By the way, tell me: is it true that you entered Yershalaim through the Shushan Gate astride a donkey and accompanied by rabble, who shouted their welcome to you as if you were some kind of prophet?" Here the procurator pointed to the scroll of parchment.

Арестант недоуменно поглядел на прокуратора.

The prisoner looked uncomprehendingly at the procurator.

– У меня и осла-то никакого нет, игемон, – сказал он. – Пришел я в Ершалаим точно через Сузские ворота, но пешком, в сопровождении одного Левия Матвея, и никто мне ничего не кричал, так как никто меня тогда в Ершалаиме не знал.

"I have no donkey, Hegemon," he said. "I did enter Yershalaim through the Shushan Gate, but on foot, and accompanied only by Levi Matvei, and no one shouted to me since no one in Yershalaim knew me then."

– Не знаешь ли ты таких, – продолжал Пилат, не сводя глаз с арестанта, – некоего Дисмаса, другого – Гестаса и третьего – Вар-раввана?

"Don't you know these people," continued Pilate, keeping his eyes fixed on the prisoner, "a certain Dismas, Gestas, and Bar-rabban?"

– Этих добрых людей я не знаю, – ответил арестант.

"I do not know those good people," answered the prisoner.

– Правда?

"Is that the truth?"

– Правда.

"Yes, it is."

– А теперь скажи мне, что это ты все время употребляешь слова "добрые люди"? Ты всех, что ли, так называешь?

"And now tell me, why do you keep using the words 'good people?' Do you call everyone that?"

– Всех, – ответил арестант, – злых людей нет на свете.

"Yes, everyone," replied the prisoner. "There are no evil people in the world."

– Впервые слышу об этом, – сказал Пилат, усмехнувшись, – но, может быть, я мало знаю жизнь! Можете дальнейшее не записывать, – обратился он к секретарю, хотя тот и так ничего не записывал, и продолжал говорить арестанту: – В какой-нибудь из греческих книг ты прочел об этом?

"That is the first time I have heard that," said Pilate with a laugh, "but maybe I know little of life! You don't have to write down any more," he said to the secretary, although the latter had not been writing anything down, and then he continued speaking to the prisoner, "Did you read that in some Greek book?"

– Нет, я своим умом дошел до этого.

"No, I came to that conclusion on my own."

– И ты проповедуешь это?

"And that is what you preach?"

– Да.

"Yes."

– А вот, например, кентурион Марк, его прозвали Крысобоем, – он – добрый?

"But what about the centurion Mark, whom they call Ratkiller, is he—a good man?"

– Да, – ответил арестант, – он, правда, несчастливый человек. С тех пор как добрые люди изуродовали его, он стал жесток и черств. Интересно бы знать, кто его искалечил.

"Yes, he is," answered the prisoner, "but he's an unhappy man. Ever since good people disfigured him, he's been cruel and hard. I'm curious to know, who mutilated him?"

– Охотно могу сообщить это, – отозвался Пилат, – ибо я был свидетелем этого. Добрые люди бросались на него, как собаки на медведя. Германцы вцепились ему в шею, в руки, в ноги. Пехотный манипул попал в мешок, и если бы не врубилась с фланга кавалерийская турма, а командовал ею я, – тебе, философ, не пришлось бы разговаривать с Крысобоем. Это было в бою при Идиставизо, в долине Дев.

"I'll gladly tell you," retorted Pilate, "because I was a witness. Good people attacked him the way dogs attack bears. The Germans grabbed him by his neck, arms, and legs. An infantry maniple had been ambushed, and if the cavalry turma under my command had not broken through from the flank, then you, philosopher, would not have had to talk with Ratkiller. It happened in the battle of Idistaviso, in the Valley of the Maidens."

– Если бы с ним поговорить, – вдруг мечтательно сказал арестант, – я уверен, что он резко изменился бы.

"If I could just talk to him," interjected the prisoner wistfully, "I'm sure he would change drastically."

– Я полагаю, – отозвался Пилат, – что мало радости ты доставил бы легату легиона, если бы вздумал разговаривать с кем-нибудь из его офицеров или солдат. Впрочем, этого и не случится, к общему счастью, и первый, кто об этом позаботится, буду я.

"I imagine," rejoined Pilate, "that the legate of the legion would have little cause to rejoice if you took it into your head to talk to one of his officers or soldiers. Fortunately for all of us, however, that will not happen, and I'm the one who will see that it doesn't."

В это время в колоннаду стремительно влетела ласточка, сделала под золотым потолком круг, снизилась, чуть не задела острым крылом лица медной статуи в нише и скрылась за капителью колонны. Быть может, ей пришла мысль, вить там гнездо.

At that moment a swallow darted into the colonnade, flew in a circle under the gilded ceiling, swooped down, its pointed wing almost grazing the face of one of the bronze statues in the niche, and then took cover behind the capital of the column. Perhaps it had decided to build a nest there.

В течение ее полета в светлой теперь и легкой голове прокуратора сложилась формула. Она была такова: игемон разобрал дело бродячего философа Иешуа по кличке Га-Ноцри, и состава преступления в нем не нашел. В частности, не нашел ни малейшей связи между действиями Иешуа и беспорядками, происшедшими в Ершалаиме недавно. Бродячий философ оказался душевнобольным. Вследствие этого смертный приговор Га-Ноцри, вынесенный Малым Синедрионом, прокуратор не утверждает. Но ввиду того, что безумные, утопические речи Га-Ноцри могут быть причиною волнений в Ершалаиме, прокуратор удаляет Иешуа из Ершалаима и подвергает его заключению в Кесарии Стратоновой на Средиземном море, то есть именно там, где резиденция прокуратора.

During the swallow's flight, the following thought was taking shape in the procurator's now bright and clear head: the Hegemon had looked into the case of the vagrant philosopher Yeshua, called Ha-Notsri, and found the criminal charges against him to be unsubstantiated. Specifically, he found no connection whatsoever between Yeshua's actions and the recent disorders in Yershalaim. The vagrant philosopher turned out to be mentally ill. In consequence of which, the procurator does not confirm the death sentence pronounced against Ha-Notsri by the Lesser Sinedrion. However, in view of the fact that Ha-Notsri's insane, Utopian speeches might cause unrest in Yershalaim, the procurator is removing Yeshua from Yershalaim and sentencing him to confinement in Strato's Caesarea on the Mediterranean, that is, the site of the procurator's residence.

Оставалось это продиктовать секретарю.

All he had to do was to dictate it to the secretary.

Крылья ласточки фыркнули над самой головой игемона, птица метнулась к чаше фонтана и вылетела на волю. Прокуратор поднял глаза на арестанта и увидел, что возле того столбом загорелась пыль.

The swallow's wings whirred above the Hegemon's head, the bird made a dash for the basin of the fountain and flew out into freedom. The procurator looked up at the prisoner and saw a column of dust swirling up next to him.

– Все о нем? – спросил Пилат у секретаря.

"Is that all there is against him?" Pilate asked the secretary.

– Нет, к сожалению, – неожиданно ответил секретарь и подал Пилату другой кусок пергамента.

"Unfortunately, no," replied the secretary unexpectedly, and he handed Pilate another piece of parchment.

– Что еще там? – спросил Пилат и нахмурился.

"What else is there, then?" asked Pilate with a frown.

Прочитав поданное, он еще более изменился в лице. Темная ли кровь прилила к шее и лицу или случилось что-либо другое, но только кожа его утратила желтизну, побурела, а глаза как будто провалились.

After he read the parchment, his face changed even more. Either because of the dark blood suffusing his neck and face, or because of something else, his skin lost its yellow cast, turned grayish brown, and his eyes seemed to sink in.

Опять-таки виновата была, вероятно, кровь, прилившая к вискам и застучавшая в них, только у прокуратора что-то случилось со зрением. Так, померещилось ему, что голова арестанта уплыла куда-то, а вместо нее появилась другая. На этой плешивой голове сидел редкозубый золотой венец; на лбу была круглая язва, разъедающая кожу и смазанная мазью; запавший беззубый рот с отвисшей нижней капризною губой. Пилату показалось, что исчезли розовые колонны балкона и кровли Ершалаима вдали, внизу за садом, и все утонуло вокруг в густейшей зелени Капрейских садов. И со слухом совершилось что-то странное, как будто вдали проиграли негромко и грозно трубы и очень явственно послышался носовой голос, надменно тянущий

The blood pouring and pounding into his temples was probably also responsible for what had happened to the procurator's vision. He seemed to see the prisoner's head float off somewhere, and another head appear in its place. On top of this bald head was a gold crown with widely-spaced points. On the forehead was a round sore, eating away at the skin and smeared with ointment. The mouth was sunken and toothless, with a capricious and protruding lower lip. Pilate had the feeling that the rose columns on the balcony had disappeared as had the roofs of Yershalaim in the distance below the garden, and that everything around him had drowned in the thick greenery of the Capreaean gardens. And something strange had happened to his hearing too—trumpets seemed to be sounding softly and menacingly in the distance and a nasal voice was clearly heard, haughtily intoning the

слова: "Закон об оскорблении величества..."

words, "The law pertaining to insults to the sovereign..."

Мысли понеслись короткие, бессвязные и необыкновенные: "Погиб!", потом: "Погибли!.." И какая-то совсем нелепая среди них о каком-то   бессмертии, причем бессмертие почему-то вызывало нестерпимую тоску.

Brief, strange, disconnected thoughts sped through his brain, "He is lost! "-then, "We are lost!" And included among them was a totally absurd notion about some sort of immortality, and for some reason this immortality evoked a sense of unbearable anguish.

Пилат напрягся, изгнал видение, вернулся взором на балкон, и опять перед ним оказались глаза арестанта.

Pilate pulled himself together, drove away the vision, directed his gaze back to the balcony, and the eyes of the prisoner again appeared before him.

– Слушай, Га-Ноцри, – заговорил прокуратор, глядя на Иешуа как-то странно: лицо прокуратора было грозно, но глаза тревожны, – ты когда-либо говорил что-нибудь о великом кесаре? Отвечай! Говорил?.. Или... не... говорил? – Пилат протянул слово "не" несколько больше, чем это полагается на суде, и послал Иешуа в своем взгляде какую-то мысль, которую как бы хотел внушить арестанту.

"Listen, Ha-Notsri," began the procurator, looking at Yeshua rather strangely: the procurator's face was menacing, but his eyes were anxious. "Did you ever say anything about the great Caesar? Answer! Did you? Or... did you... not?" Pilate drew out the word "not" a bit longer than was appropriate at a trial, and his eyes transmitted a certain thought to Yeshua, which he seemed to want to suggest to the prisoner.

– Правду говорить легко и приятно, – заметил арестант.

"It is easy and pleasant to tell the truth," observed the prisoner.

– Мне не нужно знать, – придушенным, злым голосом отозвался Пилат, – приятно или неприятно тебе говорить правду. Но тебе придется ее говорить. Но, говоря, взвешивай каждое слово, если не хочешь не только неизбежной, но и мучительной смерти.

"I do not care," retorted Pilate in a choked and angry voice, "whether you find it pleasant or unpleasant to tell the truth. But you will have to tell the truth. And when you speak, weigh every word, unless you want a death that is not only inevitable, but excruciating as well."

Никто не знает, что случилось с прокуратором Иудеи, но он позволил себе поднять руку, как бы заслоняясь от солнечного луча, и за этой рукой, как за щитом, послать арестанту какой-то намекающий взор.

No one knows what had come over the procurator of Judea, but he permitted himself to raise his arm, as if shielding himself from the sun, and, using his hand as a shield, to shoot a meaningful glance at the prisoner.

– Итак, – говорил он, – отвечай, знаешь ли ты некоего Иуду из Кириафа, и что именно ты говорил ему, если говорил, о кесаре?

"And so," he said, "answer the question: do you know a certain Judas from Kerioth, and if so, what exactly did you say to him, if you said anything, about Caesar?"

– Дело было так, – охотно начал рассказывать арестант, – позавчера вечером я познакомился возле храма с одним молодым человеком, который назвал себя Иудой из города Кириафа. Он пригласил меня к себе в дом в Нижнем Городе и угостил...

"It happened like this," began the prisoner willingly, "the day before yesterday in the evening, I met a young man near the temple, who called himself Judas, from the town of Kerioth. He invited me to his house in the Lower City and offered me his hospitality..."

– Добрый человек? – спросил Пилат, и дьявольский огонь сверкнул в его глазах.

"Is he a good man?" asked Pilate, and a diabolical spark flashed in his eyes.

– Очень добрый и любознательный человек, – подтвердил арестант, – он высказал величайший интерес к моим мыслям, принял меня весьма радушно...

"A very good man and eager for knowledge," assented the prisoner. "He expressed a great deal of interest in my ideas, gave me an enthusiastic welcome..."

– Светильники зажег... – сквозь зубы в тон арестанту проговорил Пилат, и глаза его при этом мерцали.

"Lit the candles," said Pilate through his teeth, speaking in the same tone of voice as the prisoner, his eyes glittering.

– Да, – немного удивившись осведомленности прокуратора, продолжал Иешуа, – попросил меня высказать свой взгляд на государственную власть. Его этот вопрос чрезвычайно интересовал.

"Yes," continued Yeshua, somewhat surprised by how well-informed the procurator was. "He asked me to express my views on the power of the state. That question was of great interest to him."

– И что же ты сказал? – спросил Пилат, – или ты ответишь, что ты забыл, что говорил? – но в тоне Пилата была уже безнадежность.

"And what did you say?" asked Pilate. "Or will you reply that you forgot what you said?" But hopelessness already sounded in Pilate's voice.

– В числе прочего я говорил, – рассказывал арестант, – что всякая власть является насилием над людьми и что настанет время, когда не будет власти ни кесарей, ни какой-либо иной власти. Человек перейдет в царство истины и справедливости, где вообще не будет надобна никакая власть.

"Among other things," continued the prisoner, "I said that every kind of power is a form of violence against people and that there will come a time when neither the power of the Caesars, nor any other kind of power will exist. Man will enter the kingdom of truth and justice, where no such power will be necessary."

– Далее!

"Go on!"

– Далее ничего не было, – сказал арестант, – тут вбежали люди, стали меня вязать и повели в тюрьму.

"There was nothing more," said the prisoner, "because it was then that they rushed in, tied me up, and took me off to prison."

Секретарь, стараясь не проронить ни слова, быстро чертил на пергаменте слова.

Trying not to miss a word, the secretary quickly scribbled everything down on the parchment.

– На свете не было, нет и не будет никогда более великой и прекрасной для людей власти, чем власть императора Тиверия! – сорванный и больной голос Пилата разросся.

"There is not, never has been, and never will be any greater and finer power on earth than the power of the Emperor Tiberius!" Pilate's broken and ailing voice swelled forth.

Прокуратор с ненавистью почему-то глядел на секретаря и конвой.

For some reason the procurator looked at the secretary and the escort with hatred.

– И не тебе, безумный преступник, рассуждать о ней! – тут Пилат вскричал: – Вывести конвой с балкона! – и, повернувшись к секретарю, добавил: – Оставьте меня с преступником наедине, здесь государственное дело.

"And it is not for you, insane criminal, to debate it!" Pilate then began shouting, "Remove the escort from the balcony!" And turning to the secretary, he added, "Leave me alone with the criminal, this is a matter of state."

Конвой поднял копья и, мерно стуча подкованными калигами, вышел с балкона в сад, а за конвоем вышел и секретарь.

The escort raised their spears and, clacking their heavily soled caligas in unison, marched off the balcony into the garden. The secretary went out after them.

Молчание на балконе некоторое время нарушала только песня воды в фонтане. Пилат видел, как вздувалась над трубочкой водяная тарелка, как отламывались ее края, как падали струйками.

For a short while the only thing that disturbed the silence on the balcony was the song of the water in the fountain. Pilate saw the plate of water swell up over the small pipe, break off at the edges, and fall down in rivulets.

Первым заговорил арестант:

The prisoner was the first to speak,

– Я вижу, что совершилась какая-то беда из-за того, что я говорил с этим юношей из Кириафа. У меня, игемон, есть предчувствие, что с ним случится несчастье, и мне его очень жаль.

"I see that a calamity has occurred because I talked to the young man from Kerioth. I have a premonition, Hegemon, that misfortune will befall him, and I feel very sorry for him."

– Я думаю, – странно усмехнувшись, ответил прокуратор, – что есть еще кое-кто на свете, кого тебе следовало бы пожалеть более, чем Иуду из Кириафа, и кому придется гораздо хуже, чем Иуде! Итак, Марк Крысобой, холодный и убежденный палач, люди, которые, как я вижу, – прокуратор указал на изуродованное лицо Иешуа, – тебя били за твои проповеди, разбойники Дисмас и Гестас, убившие со своими присными четырех солдат, и, наконец, грязный предатель Иуда – все они добрые люди?

"I think," replied the procurator with a strange laugh, "there is someone else in the world you ought to feel sorrier for than Judas of Kerioth, someone whose fate will be far worse than Judas's! And so, Mark Ratkiller, a cold and confirmed executioner, the people, who as I can see," the procurator pointed to Yeshua's disfigured face, "beat you for your preaching, the outlaws Dismas and Gestas, who, along with their gang, killed four soldiers, the filthy traitor Judas-are they all good people?"

– Да, – ответил арестант.

"Yes," answered the prisoner.

– И настанет царство истины?

"And the kingdom of truth will come?"

– Настанет, игемон, – убежденно ответил Иешуа.

"It will, Hegemon," replied Yeshua with conviction.

– Оно никогда не настанет! – вдруг закричал Пилат таким страшным голосом, что Иешуа отшатнулся. Так много лет тому назад в долине дев кричал Пилат своим всадникам слова: "Руби их! Руби их! Великан Крысобой попался!" Он еще повысил сорванный командами голос, выкликая слова так, чтобы их слышали в саду: – Преступник! Преступник! Преступник!

"It will never come!" Pilate shouted in such a terrible voice that Yeshua recoiled. Many years before, in the Valley of the Maidens Pilate had shouted to his cavalrymen in the same voice, "Cut them down! Cut them down! They've got the giant Ratkiller!" He raised his voice-cracked from giving commands—even higher, shouting out the words so they would be heard in the garden: "Criminal! Criminal! Criminal!"

А затем, понизив голос, он спросил:

And then, his voice lowered, he asked,

– Иешуа Га-Ноцри, веришь ли ты в каких-нибудь богов?

"Yeshua Ha-Notsri, do you believe in any gods?"

– Бог один, – ответил Иешуа, – в него я верю.

"There is one God," replied Yeshua. "I believe in Him."

– Так помолись ему! Покрепче помолись! Впрочем, – тут голос Пилата сел, – это не поможет. Жены нет? – почему-то тоскливо спросил Пилат, не понимая, что с ним происходит.

"Then pray to him! Pray as hard as you can! But," here Pilate's voice dropped, "it won't help. Have you no wife?" asked Pilate, sounding somehow depressed, not comprehending what was happening to him.

– Нет, я один.

"No, I'm alone."

– Ненавистный город, – вдруг почему-то пробормотал прокуратор и передернул плечами, как будто озяб, а руки потер, как бы обмывая их, – если бы тебя зарезали перед твоим свиданием с Иудою из Кириафа, право, это было бы лучше.

"Hateful city..." Pilate muttered suddenly, his shoulders hunched as if he were chilled, and he wiped his hands as if he were washing them. "You would have been better off, really, if they had cut your throat before you met Judas of Kerioth."

– А ты бы меня отпустил, игемон, – неожиданно попросил арестант, и голос его стал тревожен, – я вижу, что меня хотят убить.

"Couldn't you let me go, Hegemon?" asked the prisoner suddenly, and his voice became anxious. "I can see that they want to kill me."

Лицо Пилата исказилось судорогой, он обратил к Иешуа воспаленные, в красных жилках белки глаз и сказал:

Pilate's face convulsed in a spasm, he turned the inflamed, bloodshot whites of his eyes toward Yeshua, and said,

– Ты полагаешь, несчастный, что римский прокуратор отпустит человека, говорившего то, что говорил ты? О, боги, боги! Или ты думаешь, что я готов занять твое место? Я твоих мыслей не разделяю! И слушай меня: если с этой минуты ты произнесешь хотя бы одно слово, заговоришь с кем-нибудь, берегись меня! Повторяю тебе: берегись.

"Do you suppose, you poor wretch, that the Roman procurator will release a man who said what you said? O gods, gods! Or do you think that I am prepared to take your place? I do not share your ideas! And listen to me: if after this you say even a word, or try and talk to anyone, beware of me! I repeat: beware!"

– Игемон...

"Hegemon..."

– Молчать! – вскричал Пилат и бешеным взором проводил ласточку, опять впорхнувшую на балкон. – Ко мне! – крикнул Пилат.

"Be quiet!" screamed Pilate, his crazed eyes following the swallow that had flown back onto the balcony. "Come here!" he shouted.

И когда секретарь и конвой вернулись на свои места, Пилат объявил, что утверждает смертный приговор, вынесенный в собрании Малого Синедриона преступнику Иешуа Га-Ноцри, и секретарь записал сказанное Пилатом.

When the secretary and the escort returned to their places, Pilate announced that he was confirming the death sentence passed by the Lesser Sinedrion upon the criminal Yeshua Ha-Notsri, and the secretary copied down what Pilate said.

Через минуту перед прокуратором стоял Марк Крысобой. Ему прокуратор приказал сдать преступника начальнику тайной службы и при этом передать ему распоряжение прокуратора о том, чтобы Иешуа Га-Ноцри был отделен от других осужденных, а также о том, чтобы команде тайной службы было под страхом тяжкой кары запрещено о чем бы то ни было разговаривать с Иешуа или отвечать на какие-либо его вопросы.

A minute later Mark Ratkiller stood before the procurator. The procurator ordered him to hand the criminal over to the chief of the secret service and in doing so to pass on the procurator's orders that Yeshua Ha-Notsri be separated from the other condemned men, and that, in addition, the secret service command be forbidden, under threat of severe punishment, to converse with Yeshua on any subject or to answer, any of his questions.

По знаку Марка вокруг Иешуа сомкнулся конвой и вывел его с балкона.

At a signal from Mark the escort closed ranks around Yeshua and led him off the balcony.

Затем перед прокуратором предстал стройный, светлобородый красавец с орлиными перьями на гребне шлема со сверкающими на груди львиными мордами, , с золотыми же бляшками на портупее меча, в зашнурованной до колен обуви на тройной подошве и в наброшенном на левое плечо багряном плаще. Это был командующий легионом легат.

Next to appear before the procurator was a handsome, blond-bearded man with eagle feathers in the crest of his helmet, gold lion heads gleaming on his chest, gold studs on his sword belt, triple-soled sandals laced up to his knees, and a crimson cloak thrown over his left shoulder. He was the legate in command of the legion.

Его прокуратор спросил о том, где сейчас находится себастийская когорта. Легат сообщил, что себастийцы держат оцепление на площади перед гипподромом, где будет объявлен народу приговор над преступниками.

The procurator asked him where the Sebastian cohort was currently stationed. The legate informed him that they were on cordon duty on the square in front of the hippodrome, where the sentences pronounced on the criminals would be announced to the people.

Тогда прокуратор распорядился, чтобы легат выделил из римской когорты две кентурии. Одна из них, под командою Крысобоя, должна будет конвоировать преступников, повозки с приспособлениями для казни и палачей при отправлении на Лысую Гору, а при прибытии на нее войти в верхнее оцепление. Другая же должна быть сейчас же отправлена на Лысую Гору и начинать оцепление немедленно. Для этой же цели, то есть для охраны Горы, прокуратор попросил легата отправить вспомогательный кавалерийский полк – сирийскую алу.

The procurator then directed the legate to detach two centuries from the Roman cohort. One, under the command of Ratkiller, was to escort the criminals to Bald Mountain along with the wagons carrying the executioners and the equipment for the execution. When the escort reached its destination, it was to join the ranks of the upper cordon. The other century was to be sent to Bald Mountain immediately and to commence formation of a cordon without delay. To assist in this task, that is, the securing of the mountain, the procurator asked that the legate send an auxiliary cavalry regiment—the Syrian ala.

Когда легат покинул балкон, прокуратор приказал секретарю пригласить во дворец президента Синедриона, двух членов его и начальника храмовой стражи Ершалаима, но при этом добавил, что просит устроить так, чтобы до совещания со всеми этими людьми он мог говорить с президентом раньше и наедине.

After the legate left the balcony, the procurator ordered the secretary to invite to the palace the president of the Sinedrion, two of its members, and the head of the temple guard of Yershalaim, but in giving the order, he added his request that he wished to speak to the president in private prior to his meeting with all of them.

Приказания прокуратора были исполнены быстро и точно, и солнце, с какой-то необыкновенною яростью сжигавшее в эти дни Ершалаим, не успело еще приблизиться к своей наивысшей точке, когда на верхней террасе сада у двух мраморных белых львов, стороживших лестницу, встретились прокуратор и исполняющий обязанности президента Синедриона первосвященник иудейский Иосиф Каифа.

The procurator's orders were executed swiftly and precisely, and the sun, which had been scorching Yershalaim with unusual fury in recent days, had still not reached its zenith when, on the upper terrace of the garden, near the two white marble lions guarding the staircase, the procurator met with the president of the Sinedrion and high priest of Judea, Joseph Kaifa.

В саду было тихо. Но, выйдя из-под колоннады на заливаемую солнцем верхнюю площадь сада с пальмами на чудовищных слоновых ногах, площадь, с которой перед прокуратором развернулся весь ненавистный ему Ершалаим с висячими мостами, крепостями и – самое главное – с не поддающейся никакому описанию глыбой мрамора с золотою драконовой чешуею вместо крыши – храмом Ершалаимским, – острым слухом уловил прокуратор далеко и внизу, там, где каменная стена отделяла нижние террасы дворцового сада от городской площади, низкое ворчание, над которым взмывали по временам слабенькие, тонкие не то стоны, не то крики.

It was quiet in the garden. But after emerging from the colonnade onto the sun-drenched upper terrace of the garden with its monstrous, elephant-legged palm trees, the terrace that looked out over the whole city of Yershalaim, which he detested, with its hanging bridges, fortresses, and, most important, the utterly indescribable block of marble with golden dragon scales instead of a roof—the temple of Yershalaim,—the procurator's sharp ears picked up a sound coming from below and far away, from the direction of the stone wall that separated the lower terraces of the palace garden from the city square. It was a low rumbling sound, above which would shoot from time to time feeble, thin, half moans, half screams.

Прокуратор понял, что там на площади уже собралась несметная толпа взволнованных последними беспорядками жителей Ершалаима, что эта толпа в нетерпении ожидает вынесения приговора и что в ней кричат беспокойные продавцы воды.

The procurator knew that there on the square a countless multitude of Yershalaim's inhabitants had already gathered, stirred up by the recent disorders, that the crowds were impatiently awaiting the pronouncement of the sentences, and that restless water-sellers were circulating and shouting out their wares.

Прокуратор начал с того, что пригласил первосвященника на балкон, с тем чтобы укрыться от безжалостного зноя, но

The procurator began by inviting the high priest onto the balcony to escape from the merciless heat, but

Каифа вежливо извинился и объяснил, что сделать этого не может в канун праздника. Пилат накинул капюшон на свою чуть лысеющую голову и начал разговор. Разговор этот шел по-гречески.

Kaifa politely declined, explaining that he could not do that on the eve of a holiday. Pilate pulled his hood over his slightly balding head and began the conversation. It was conducted in Greek.

Пилат сказал, что он разобрал дело Иешуа Га-Ноцри и утвердил смертный приговор.

Pilate said that he had reviewed the case of Yeshua Ha-Notsri and had confirmed the death sentence.

Таким образом, к смертной казни, которая должна совершиться сегодня, приговорены трое разбойников: Дисмас, Гестас, Вар-равван и, кроме того, этот Иешуа Га-Ноцри. Первые двое, вздумавшие подбивать народ на бунт против кесаря, взяты с боем римскою властью, числятся за прокуратором, и, следовательно, о них здесь речь идти не будет. Последние же, Вар-равван и Га-Ноцри, схвачены местной властью и осуждены Синедрионом. Согласно закону, согласно обычаю, одного из этих двух преступников нужно будет отпустить на свободу в честь наступающего сегодня великого праздника пасхи.

Thus, three outlaws, Dismas, Gestas, and Bar-rabban had been condemned to death and were to be executed that day, along with Yeshua Ha-Notsri. The first two, who had conspired to incite the people to rebel against Caesar, had been forcibly detained by Roman authorities and were under the procurator's jurisdiction, and, consequently, no more would be said about them. The last two, Bar-rabban and Ha-Notsri, were apprehended by local authorities and sentenced by the Sinedrion. In accordance with both law and custom, one of these two criminals would have to be released in honor of the great holiday of Passover beginning that day.

Итак, прокуратор желает знать, кого из двух преступников намерен освободить Синедрион: Вар-раввана или Га-Ноцри?

And so, the procurator wanted to know which of the two criminals the Sinedrion intended to free: Bar-rabban or Ha-Notsri?

Каифа склонил голову в знак того, что вопрос ему ясен, и ответил:

Kaifa inclined his head to signify that he understood the question, and replied,

– Синедрион просит отпустить Вар-раввана.

"The Sinedrion asks that Bar-rabban be released."

Прокуратор хорошо знал, что именно так ему ответит первосвященник, но задача его заключалась в том, чтобы показать, что такой ответ вызывает его изумление.

The procurator knew very well that this would be the high priest's answer, but his task was to appear astonished by such a reply.

Пилат это и сделал с большим искусством. Брови на надменном лице поднялись, прокуратор прямо в глаза поглядел первосвященнику с изумлением.

Pilate did this with great skill. The eyebrows on his haughty face arched upwards, and the procurator looked at the high priest with amazement.

– Признаюсь, этот ответ меня удивил, – мягко заговорил прокуратор, – боюсь, нет ли здесь недоразумения.

"I must admit, your reply astonishes me," began the procurator softly. "I fear there may be some misunderstanding here."

Пилат объяснился. Римская власть ничуть не покушается на права духовной местной власти, первосвященнику это хорошо известно, но в данном случае налицо явная ошибка. И в исправлении этой ошибки римская власть, конечно, заинтересована.

Pilate went on to explain. The Roman government did not infringe upon the rights of the local religious authorities, as the high priest well knew, but in this particular instance an obvious mistake seemed to have been made. And, naturally, the Roman government had an interest in correcting that mistake.

В самом деле: преступления Вар-раввана и Га-Ноцри совершенно не сравнимы по тяжести. Если второй, явно сумасшедший человек, повинен в произнесении нелепых речей, смущавших народ в Ершалаиме и других некоторых

In point of fact: the crimes committed by Bar-rabban and by Ha-Notsri were not comparable in terms of seriousness. The latter, clearly a deranged individual, was guilty of making absurd speeches that incited the people of Yershalaim and other

местах, то первый отягощен гораздо значительнее. Мало того, что он позволил себе прямые призывы к мятежу, но он еще убил стража при попытках брать его. Вар-равван несравннено опаснее, нежели Га-Ноцри.

locales, but the former bore a far heavier burden of guilt. Not only had he made direct calls to rebellion, he had even killed a guard in the attempt to arrest him. Bar-rabban. was incomparably more dangerous than Ha-Notsri,

В силу всего изложенного прокуратор просит первосвященника пересмотреть решение и оставить на свободе того из двух осужденных, кто менее вреден, а таким, без сомнения, является Га-Ноцри. Итак?

In view of all the above, the procurator was asking the high priest to review the decision and to release the less dangerous of the two condemned prisoners, which was, without question, Ha-Notsri. And so?...

Каифа сказал тихим, но твердым голосом, что Синедрион внимательно ознакомился с делом и вторично сообщает, что намерен освободить Вар-раввана.

Kaifa said in a quiet but firm voice that the Sinedrion had reviewed the case very thoroughly and again reiterated its intention to free Bar-rabban.

– Как? Даже после моего ходатайства? Ходатайства того, в лице которого говорит римская власть? Первосвященник, повтори в третий раз.

"What? Even after my petition? A petition made by a spokesman of the Roman government? Repeat it, High Priest, for the third time."

– И в третий раз сообщаю, что мы освобождаем Вар-раввана, – тихо сказал Каифа.

"I am informing you for the third time that we are freeing Bar-rabban," said Kaifa quietly.

Все было кончено, и говорить более было не о чем. Га-Ноцри уходил навсегда, и страшные, злые боли прокуратора некому излечить; от них нет средства, кроме смерти. Но не эта мысль поразила сейчас Пилата. Все та же непонятная тоска, что уже приходила на балконе, пронизала все его существо. Он тотчас постарался ее объяснить, и объяснение было странное: показалось смутно прокуратору, что он чего-то не договорил с осужденным, а может быть, чего-то не дослушал.

It was all over, and there was nothing more to be said. Ha-Notsri was departing forever, and there would be no one to cure the procurator's horrible, savage headaches. There would be no remedy for them, except death. But it was not this thought that struck Pilate at that moment. That same incomprehensible anguish, which had come over him on the balcony, pierced his entire being once again. He immediately tried to explain this anguish, and the explanation was strange: the procurator had the dim sense that there was something he had not finished saying to the condemned man, or perhaps something he had not finished listening to.

Пилат прогнал эту мысль, и она улетела в одно мгновение, как и прилетела. Она улетела, а тоска осталась необъясненной, ибо не могла же ее объяснить мелькнувшая как молния и тут же погасшая какая-то короткая другая мысль: "Бессмертие... пришло бессмертие..." Чье бессмертие пришло? Этого не понял прокуратор, но мысль об этом загадочном бессмертии заставила его похолодеть на солнцепеке.

Pilate dismissed that thought, and it flew away as fast as it had flown in. The thought flew away, and the feeling of anguish remained unexplained, for it could not be explained by a second brief thought that flashed like lightning and immediately died out, "Immortality... immortality has come..." Whose immortality has come? The procurator did not understand this, but the thought of that mysterious immortality made him turn cold despite the broiling sun.

– Хорошо, – сказал Пилат, – да будет так.

"Very well then," said Pilate, "So be it."

Тут он оглянулся, окинул взором видимый ему мир и удивился происшедшей перемене. Пропал отягощенный розами куст, пропали кипарисы, окаймляющие верхнюю террасу, и гранатовое дерево, и белая статуя в зелени, да и сама зелень.

Then he looked around, surveyed the world that was visible to him and was amazed at the change that had occurred. The rose bush, laden with flowers, had vanished, as had the cypresses bordering the upper terrace, and the pomegranate tree, and the white statue in the foliage, even the foliage itself.

Поплыла вместо этого всего какая-то багровая гуща, в ней закачались водоросли и двинулись куда-то, а вместе с ними двинулся и сам Пилат. Теперь его уносил, удушая и обжигая, самый страшный гнев, гнев бессилия.

In place of all this floated a crimson sediment in which seaweed began to sway and move somewhere, and Pilate moved along with it. Now he was engulfed by the most terrible rage of all, rage that choked and burned him—the rage of powerlessness.

– Тесно мне, – вымолвил Пилат, – тесно мне!

"I'm suffocating," said Pilate. "Suffocating!"

Он холодною влажною рукою рванул пряжку с ворота плаща, и та упала на песок.

With a cold, damp hand he tore the clasp off the collar of his cloak, and it fell on the sand.

– Сегодня душно, где-то идет гроза, – отозвался Каифа, не сводя глаз с покрасневшего лица прокуратора и предвидя все муки, которые еще предстоят. "О, какой страшный месяц нисан в этом году!"

"It's stifling today, a thunderstorm is brewing," rejoined Kaifa, staring intently at the procurator's reddened face and foreseeing all the torments yet to come. "What a terrible month Nisan has been this year!"

– Нет, – сказал Пилат, – это не оттого, что душно, а тесно мне стало с тобой, Каифа, – и, сузив глаза, Пилат улыбнулся и добавил: – Побереги себя, первосвященник.

"No," said Pilate, "it's not the sultry weather that's making me suffocate, it's you, Kaifa." And, narrowing his eyes, he smiled and added, "Beware, High Priest."

Темные глаза первосвященника блеснули, и, не хуже, чем ранее прокуратор, он выразил на своем лице удивление.

The high priest's dark eyes flashed, and no less artfully than the procurator had earlier, he put a look of astonishment on his face.

– Что слышу я, прокуратор? – гордо и спокойно ответил Каифа, – ты угрожаешь мне после вынесенного приговора, утвержденного тобою самим? Может ли это быть? Мы привыкли к тому, что римский прокуратор выбирает слова, прежде чем что-нибудь сказать. Не услышал бы нас кто-нибудь, игемон?

"What am I hearing, Procurator?" replied Kaifa proudly and calmly. "Are you threatening me over a sentence you confirmed yourself? Can that be? We are accustomed to having the Roman procurator choose his words carefully before he speaks. What if someone overheard us, Hegemon?"

Пилат мертвыми глазами посмотрел на первосвященника и, оскалившись, изобразил улыбку.

Pilate looked at the high priest with dead eyes and bared his teeth in a smile.

– Что ты, первосвященник! Кто же может услышать нас сейчас здесь? Разве я похож на юного бродячего юродивого, которого сегодня казнят? Мальчик ли я, Каифа? Знаю, что говорю и где говорю. Оцеплен сад, оцеплен дворец, так что и мышь не проникнет ни в какую щель! Да не только мышь, не проникнет даже этот, как его... из города Кириафа. Кстати, ты знаешь такого, первосвященник? Да... если бы такой проник сюда, он горько пожалел бы себя, в этом ты мне, конечно, поверишь? Так знай же, что не будет тебе, первосвященник, отныне покоя! Ни тебе, ни народу твоему, – и Пилат указал вдаль направо, туда, где в высоте пылал храм, – это я тебе говорю – Пилат Понтийский, всадник Золотое Копье!

"What are you saying, High Priest! Who could possibly overhear us here? Do I look like the young, vagrant holy fool who will be executed today? Am I a boy, Kaifa? I know what I'm saying and where I'm saying it. The garden is cordoned off and the palace is too, so there's not even a crack for a mouse to squeeze through! And not just a mouse, but that, what's-his-name... from Kerioth. By the way, do you know such a person, High Priest? Yes... if someone like that were to get in here, he would regret it bitterly. You don't doubt what I'm saying, do you, High Priest? Know, then, that from now on you shall have no peace, High Priest! Neither you nor your people," said Pilate, pointing far off to the right, where the temple blazed on the heights. "It is I who am telling you this—Pontius Pilate, Knight of the Golden Spear!"

– Знаю, знаю! – бесстрашно ответил чернобородый Каифа, и глаза его сверкнули. Он вознес руку к небу и продолжал: – Знает народ иудейский, как ты ненавидишь его лютой ненавистью и много мучений ты ему причинишь, но вовсе ты его не погубишь! Защитит его бог! Услышит нас, услышит всемогущий кесарь, укроет нас от губителя Пилата!

"I know, I know," fearlessly replied the black-bearded Kaifa, and his eyes flashed. He raised his hand up to the sky and went on, "The people of Judea know that you hate them with a fierce hatred and will cause them many torments, but you will never destroy them! God will defend them! He will hear us, the almighty Caesar will hear us, and he will protect us from the scourge of Pilate!"

– О нет! – воскликнул Пилат, и с каждым словом ему становилось легче и легче: не нужно было больше притворяться. Не нужно было подбирать слова. – Слишком много ты жаловался кесарю на меня, и настал теперь мой час, Каифа! Теперь полетит весть от меня, да не наместнику в Антиохию и не в Рим, а прямо на Капрею, самому императору, весть о том, как вы заведомых мятежников в Ершалаиме прячете от смерти. И не водою из Соломонова пруда, как хотел я для вашей пользы, напою я тогда Ершалаим! Нет, не водою! Вспомни, как мне пришлось из-за вас снимать со стен щиты с вензелями императора, перемещать войска, пришлось, видишь, самому приехать, глядеть, что у вас тут творится!

"Oh, no!" exclaimed Pilate, feeling more and more at ease with every word he spoke: he did not have to pretend anymore, he did not have to choose his words carefully. "You have made too many complaints against me to Caesar, and now my time has come, Kaifa! Now I shall relay word, not to the governor-general in Antioch, not to Rome, but straight to Capreae, to the Emperor himself, word about how you are shielding known rebels from death. And then it will not be water from Solomon's Pool that I shall give Yershalaim to drink, as I had wanted to do for your benefit! No, it will not be water! Remember how, because of you, I had to take the shields with the imperial insignia off the walls, to transfer troops, and remember how I had to come here myself to see what was going on!

Вспомни мое слово, первосвященник. Увидишь ты не одну когорту в Ершалаиме, нет! Придет под стены города полностью легион Фульмината, подойдет арабская конница, тогда услышишь ты горький плач и стенания. Вспомнишь ты тогда спасенного Вар-раввана и пожалеешь, что послал на смерть философа с его мирною проповедью!

Remember my words: what you will see here, High Priest, will not be one cohort in Yershalaim, oh, no! The entire Lightning Legion will be at the city walls, so will the Arabian cavalry, and then you will hear bitter weeping and groaning! Then you will remember the Bar-rabban you saved and you will regret that you sent to death the philosopher who preached peace!"

Лицо первосвященника покрылось пятнами, глаза горели. Он, подобно прокуратору, улыбнулся, скалясь, и ответил:

The high priest's face had become covered with blotches, his eyes burned. Like the procurator, he smiled, baring his teeth, and replied,

– Веришь ли ты, прокуратор, сам тому, что сейчас говоришь? Нет, не веришь! Не мир, не мир принес нам обольститель народа в Ершалаим, и ты, всадник, это прекрасно понимаешь. Ты хотел его выпустить затем, чтобы он смутил народ, над верою надругался и подвел народ под римские мечи! Но я, первосвященник иудейский, покуда жив, не дам на поругание веру и защищу народ! Ты слышишь, Пилат? – И тут Каифа грозно поднял руку: – Прислушайся, прокуратор!

"Procurator, do you yourself believe what you just said? No, you do not! It was not peace that that rabble-rouser brought to Yershalaim, and you, Knight, know that very well. You wanted to release him so that he would stir the people up, do violence to their religion, and subject them to Roman swords! But I, High Priest of Judea, shall not, so long as I live, allow the faith to be profaned, and I shall protect the people! Do you hear, Pilate?" And here Kaifa raised his hand threateningly, "Take heed, Procurator!"

Каифа смолк, и прокуратор услыхал опять как бы шум моря, подкатывающего к самым стенам сада Ирода великого.

Kaifa fell silent, and again the procurator heard what sounded like the sea rolling up to the walls of the garden of Herod the Great.

Этот шум поднимался снизу к ногам и в лицо прокуратору. А за спиной у него, там, за крыльями дворца, слышались тревожные трубные сигналы, тяжкий хруст сотен ног, железное бряцание, – тут прокуратор понял, что римская пехота уже выходит, согласно его приказу, стремясь на страшный для бунтовщиков и разбойников предсмертный парад.

This noise rose from below up to the procurator's feet and into his face. And behind him, beyond the wings of the palace was heard the anxious blaring of trumpets, the heavy crunch of hundreds of feet, and the clanking of iron. The procurator now realized that the Roman infantry was already moving out, in accordance with his orders, heading toward the pre-execution parade that was so terrifying to outlaws and insurgents.

– Ты слышишь, прокуратор? – тихо повторил первосвященник, – неужели ты скажешь мне, что все это, – тут первосвященник поднял обе руки, и темный капюшон свалился с его головы, – вызвал жалкий разбойник Вар-равван?

"Can you hear, Procurator?" quietly repeated the high priest. "Are you really telling me that all this,"-here the high priest raised both his hands, and the dark hood fell from his head-"was caused by that miserable outlaw Bar-rabban?"

Прокуратор тыльной стороной кисти руки вытер мокрый, холодный лоб, поглядел на землю, потом, прищурившись, в небо, увидел, что раскаленный шар почти над самой его головою, а тень Каифы совсем съежилась у львиного хвоста, и сказал тихо и равнодушно:

The procurator wiped his cold, damp forehead with the back of his wrist and looked down at the ground. Then, squinting up at the sky, he saw that the scorching ball was almost directly overhead, and that Kaifa's shadow by the lion's tail had shrunk away to nothing. He said quietly and indifferently,

– Дело идет к полудню. Мы увлеклись беседою, а между тем надо продолжать.

It's not long till noon. We got carried away by our conversation, but we must proceed."

В изысканных выражениях извинившись перед первосвященником, он попросил его присесть на скамью в тени магнолии и обождать, пока он вызовет остальных лиц, нужных для последнего краткого совещания, и отдаст еще одно распоряжение, связанное с казнью.

After making intricately worded excuses, Pilate asked the high priest to sit down on a bench in the shade of the magnolias and wait while he summoned the others- needed for the brief, final meeting and gave one last order regarding the execution.

Каифа вежливо поклонился, приложив руку к сердцу, и остался в саду, а Пилат вернулся на балкон.

Kaifa made a polite bow, his hand pressed to his heart, and remained in the garden while Pilate returned to the balcony.

Там ожидавшему его секретарю он велел пригласить в сад легата легиона, трибуна когорты, а также двух членов Синедриона и начальника храмовой стражи, ожидавших вызова на нижней террасе сада в круглой беседке с фонтаном. К этому Пилат добавил, что он тотчас выйдет и сам, и удалился внутрь дворца.

There he ordered the waiting secretary to summon to the garden the legate of the legion, the tribune of the cohort, two members of the Sinedrion, and the chief of the temple guard, all of whom were awaiting his summons on the lower terrace in the round gazebo with the fountain. Pilate added that he himself was about to go out to the garden, and then he disappeared inside the palace.

Пока секретарь собирал совещание, прокуратор в затененной от солнца темными шторами комнате имел свидание с каким-то человеком, лицо которого было наполовину прикрыто капюшоном, хотя в комнате лучи солнца и не могли его беспокоить. Свидание это было чрезвычайно кратко. Прокуратор тихо сказал человеку несколько слов, после чего тот удалился, а Пилат через колоннаду прошел в сад.

While the secretary gathered people for the meeting, Pilate was in a darkened room, shuttered against the sun, meeting with a man whose face was half-covered by a hood, even though the sun's rays could not possibly have bothered him in that room. This meeting was extremely brief. The procurator said a few quiet words to the man who then left, and Pilate returned to the garden through the colonnade.

Там в присутствии всех, кого он желал видеть, прокуратор торжественно и сухо подтвердил, что он утверждает смертный приговор Иешуа Га-Ноцри, и официально осведомился у членов Синедриона о том, кого из преступников угодно оставить в живых. Получив ответ, что это – Вар-равван, прокуратор сказал:

There, in the presence of everyone whom he had wished to see, the procurator solemnly and dryly acknowledged his confirmation of Yeshua Ha-Notsri's death sentence, and formally asked the members of the Sinedrion which of the criminals they wished to spare. After receiving the answer that it was Bar-rabban, the procurator said,

– Очень хорошо, – и велел секретарю тут же занести это в протокол, сжал в руке поднятую секретарем с песка пряжку и торжественно сказал: – Пора!

"Very well," and ordered the secretary to enter it in the official record, squeezed the clasp which the secretary had picked up off the sand, and said solemnly, "It is time!"

Тут все присутствующие тронулись вниз по широкой мраморной лестнице между стен роз, источавших одуряющий аромат, спускаясь все ниже и ниже к дворцовой стене, к воротам, выходящим на большую, гладко вымощенную площадь, в конце которой виднелись колонны и статуи Ершалаимского ристалища.

All present then started down the wide marble staircase between the walls of roses that exuded an overpowering scent. They descended lower and lower to the palace wall, to the gates that opened out onto a large, smoothly paved square, at the far end of which could be seen the columns and statues of the Yershalaim hippodrome.

Лишь только группа, выйдя из сада на площадь, поднялась на обширный царящий над площадью каменный помост, Пилат, оглядываясь сквозь прищуренные веки, разобрался в обстановке.

As soon as the group emerged from the garden onto the square and mounted the vast stone platform that dominated it, Pilate surveyed the scene through narrowed eyelids and assessed the situation.

То пространство, которое он только что прошел, то есть пространство от дворцовой стены до помоста, было пусто, но зато впереди себя Пилат площади уже не увидел – ее съела толпа. Она залила бы и самый помост, и то очищенное пространство, если бы тройной ряд себастийских солдат по левую руку Пилата и солдат итурейской вспомогательной когорты по правую – не держал ее.

Although the space he had just traversed, that is, from the palace walls to the platform, was empty, he could no longer see the square directly in front of him because it had been devoured by the crowd. The crowd would have engulfed the platform and the open space as well if it had not been held back by the triple row of Sebastian soldiers on Pilate's left and the soldiers of the Ituraean auxiliary cohort on his right.

Итак, Пилат поднялся на помост, сжимая машинально в кулаке ненужную пряжку и щурясь. Щурился прокуратор не оттого, что солнце жгло ему глаза, нет! Он не хотел почему-то видеть группу осужденных, которых, как он это прекрасно знал, сейчас вслед за ним возводят на помост.

And so, Pilate mounted the platform, clutching the superfluous clasp mechanically in his fist and squinting. But the procurator was not squinting because the sun burned his eyes. No! He was squinting because he did not want to see the condemned men who, as he knew very well, were now being led up onto the platform behind him.

Лишь только белый плащ с багряной подбивкой возник в высоте на каменном утесе над краем человеческого моря, незрячему Пилату в уши ударила звуковая волна: "Га-а-а..." Она началась негромко, зародившись где-то вдали у гипподрома, потом стала громоподобной и, продержавшись несколько секунд, начала спадать. "Увидели меня", – подумал прокуратор. Волна не дошла до низшей точки и неожиданно стала опять вырастать и, качаясь, поднялась выше первой, и на второй волне, как на морском валу вскипает пена, вскипел свист и отдельные, сквозь гром различимые, женские стоны. "Это их ввели на помост... – подумал Пилат, – а стоны оттого, что задавили нескольких женщин, когда толпа подалась вперед".

As soon as the white cloak with the crimson lining appeared atop the stone cliff, high above the edge of the human sea, a wave of. sound— "Ah-h-h-h"—assailed the ears of the unseeing Pilate. It began softly, originating somewhere in the distance near the hippodrome, then attained a thunderous volume, which lasted for several seconds before beginning to subside, "They've seen me," thought the procurator. Rather than ebbing completely, the wave unexpectedly began to swell once again, rising even higher than before, and on top of this second wave, like seething foam on the crest of a breaker, whistles and women's screams were heard above the thunder. "They've been led onto the platform," thought Pilate, "and there are screams because several women were crushed when the crowd surged forward."

Он выждал некоторое время, зная, что никакою силой нельзя заставить умолкнуть толпу, пока она не выдохнет все, что накопилось у нее внутри, и не смолкнет сама.

He waited for a few moments, knowing that no force could silence the crowd until it had released all its pent-up emotions and quieted down by itself.

И когда этот момент наступил, прокуратор выбросил вверх правую руку, и последний шум сдуло с толпы.

And when that moment came, the procurator threw up his right arm, and the noise of the crowd finally subsided.

Тогда Пилат набрал, сколько мог, горячего воздуха в грудь и закричал, и сорванный его голос понесло над тысячами голов:

Then Pilate took as much of the scorching air into his lungs as he could and began to shout. His broken voice carried over the thousands of heads,

– Именем кесаря императора!

"In the name of the Emperor Caesar!..."

Тут в уши ему ударил несколько раз железный рубленый крик – в когортах, взбросив вверх копья и значки, страшно прокричали солдаты:

His ears were immediately assailed by a choppy, metallic din, repeated several times, that came from the soldiers in the cohorts as they threw their spears and insignia up into the air and shouted out in fearsome tones,

– Да здравствует кесарь!

"Hail Caesar!"

Пилат задрал голову и уткнул ее прямо в солнце. Под веками у него вспыхнул зеленый огонь, от него загорелся мозг, и над толпою полетели хриплые арамейские слова:

Pilate craned his neck and looked straight up at the sun. A green flame flared up under his eyelids, setting his brain on fire, and the hoarse Aramaic words flew out over the crowd,

– Четверо преступников, арестованных в Ершалаиме за убийства, подстрекательства к мятежу и оскорбление законов и веры, приговорены к позорной казни – повешению на столбах! И эта казнь сейчас совершится на Лысой Горе! Имена преступников – Дисмас, Гестас, Вар-равван и Га-Ноцри. Вот они перед вами!

"Four criminals, arrested in Yershalaim for murder, incitement to rebellion, and abuse of the laws and the faith, have been sentenced to the shameful death of hanging on posts! And the execution shall take place shortly on Bald Mountain! The names of the criminals are Dismas, Gestas, Bar-rabban, and Ha-Notsri. Here they stand before you!"

Пилат указал вправо рукой, не видя никаких преступников, но зная, что они там, на месте, где им нужно быть.

Pilate pointed to the right, without seeing the prisoners, but knowing that they were there where they were supposed to be.

Толпа ответила длинным гулом как бы удивления или облегчения. Когда же он потух, Пилат продолжал:

The crowd replied with a prolonged roar that seemed to signify either surprise or relief. When it quieted down, Pilate continued,

– Но казнены из них будут только трое, ибо, согласно закону и обычаю, в честь праздника пасхи одному из осужденных, по выбору Малого Синедриона и по утверждению римской власти, великодушный кесарь император возвращает его презренную жизнь!

"But only three of them shall be executed, for, in accordance with law and custom, in honor of the Passover holiday, one of the condemned, as chosen by the Lesser Sinedrion and confirmed by the power of Rome, shall have his contemptible life restored to him by the magnanimous Emperor Caesar!"

Пилат выкрикивал слова и в то же время слушал, как на смену гулу идет великая тишина. Теперь ни вздоха, ни шороха не доносилось до его ушей, и даже настало мгновение, когда Пилату показалось, что все кругом вообще исчезло. Ненавидимый им город умер, и только он один стоит, сжигаемый отвесными лучами, упершись лицом в небо. Пилат еще придержал тишину, а потом начал выкрикивать:

While Pilate was shouting out these words, he was also listening to the deep silence that followed in the wake of the roar. Now not a sigh or a rustle reached his ears, and there was even a moment when it seemed as if everything around him had disappeared completely. The city he detested had died, and he was standing there alone, being scorched by the rays that were shooting down on his upturned face. Pilate held onto the silence for awhile and then began to shout out,

– Имя того, кого сейчас при вас отпустят на свободу...

"The name of the one whose release you are about to witness is..."

Он сделал еще одну паузу, задерживая имя, проверяя, все ли сказал, потому что знал, что мертвый город воскреснет после произнесения имени счастливца и никакие дальнейшие слова слышны быть не могут.

Pilate paused again, holding back the name, making sure that he had said everything he was supposed to, because he knew that once he had pronounced the lucky one's name, the dead city would spring to life and nothing he might say subsequently would be audible.

"Все? – беззвучно шепнул себе Пилат, – все. Имя!"

"Is that everything?" Pilate whispered wordlessly to himself. "Yes, everything. The name!"

И, раскатив букву "р" над молчащим городом, он прокричал:

And, rolling the "r" out over the silent crowd, he cried out,

– Вар-равван!

"Bar-rabban!"

Тут ему показалось, что солнце, зазвенев, лопнуло над ним и залило ему огнем уши. В этом огне бушевали рев, визги, стоны, хохот и свист.

It then seemed to him that the sun began ringing and burst overhead, engulfing his ears in flame. And raging inside this flame were roaring, shrieks, groans, laughter, and whistling.

Пилат повернулся и пошел по мосту назад к ступеням, не глядя ни на что, кроме разноцветных шашек настила под ногами, чтобы не оступиться. Он знал, что теперь у него за спиною на помост градом летят бронзовые монеты, финики, что в воющей толпе люди, давя друг друга, лезут на плечи, чтобы увидеть своими глазами чудо – как человек, который уже был в руках смерти, вырвался из этих рук! Как легионеры снимают с него веревки, невольно причиняя ему жгучую боль в вывихнутых на допросе руках, как он, морщась и охая, все же улыбается бессмысленной сумасшедшей улыбкой.

Pilate turned and walked back along the platform to the steps, looking at nothing but the multicolored tiles beneath his feet, so as not to stumble. He knew that a hail of bronze coins and dates was raining down on the platform behind him, and that people in the roaring crowd were climbing on each other's shoulders, crushing each other, trying to see the miracle with their own eyes—a man who was already in the hands of death, had been torn from its grip! To see the legionaries remove his bonds, unintentionally causing him searing pain in his arms which had been dislocated during his interrogation; to see him grimacing and groaning as he smiled an insane, senseless smile.

Он знал, что в это же время конвой ведет к боковым ступеням трех со связанными руками, чтобы выводить их на дорогу, ведущую на запад, за город, к Лысой Горе. Лишь оказавшись за помостом, в тылу его, Пилат открыл глаза, зная, что он теперь в безопасности – осужденных он видеть уже не мог.

Pilate knew that the escort was now leading the three men with bound hands over to the side stairs in order to bring them out to the road heading west, out of the city, to Bald Mountain. It was only when he was down on the ground, with the platform at his back, that he opened his eyes, knowing that he was safe—the condemned men were out of sight.

К стону начинавшей утихать толпы примешивались теперь и были различимы пронзительные выкрики глашатаев, повторявших одни на арамейском, другие на греческом языках все то, что прокричал с помоста прокуратор. Кроме того, до слуха долетел дробный, стрекочущий и приближающийся конский топот и труба, что-то коротко и весело прокричавшая. Этим звукам ответил сверлящий свист мальчишек с кровель домов улицы, выводящей с базара на гипподромскую площадь, и крики "берегись!".

Blending with the wail of the crowd, which was beginning to die down, were the piercing cries of the various heralds, repeating—some in Aramaic, others in Greek—what the procurator had just proclaimed from the platform. In addition, he could hear the staccato clatter of horses' hooves approaching, and the short, cheerful blast of a trumpet. Echoing these sounds were the sharp whistles of the boys on the rooftops of the street that led from the marketplace to the hippodrome square, and by shouts of "Watch out!"

Солдат, одиноко стоявший в очищенном пространстве площади со значком в руке, тревожно взмахнул им, и тогда прокуратор, легат легиона, секретарь и конвой остановились.

A soldier, standing alone in a cleared part of the square with a badge in his hand, waved at them anxiously, and then the procurator, the legate of the legion, the secretary, and the escort came to a halt.

Кавалерийская ала, забирая все шире рыси, вылетела на площадь, чтобы пересечь ее в сторонке, минуя скопище народа, и по переулку под каменной стеной, по которой стлался виноград, кратчайшей дорогой проскакать к Лысой Горе.

The cavalry ala, picking up speed, galloped out onto the square in order to cut across it diagonally. Bypassing a throng of people, it headed down the lane along the vine-covered stone wall, the shortest route to Bald Mountain.

Летящий рысью маленький, как мальчик, темный, как мулат, командир алы – сириец, равняясь с Пилатом, что-то тонко крикнул и выхватил из ножен меч. Злая вороная взмокшая лошадь шарахнулась, поднялась на дыбы. Вбросив меч в ножны, командир ударил плетью лошадь по шее, выровнял ее и поскакал в переулок, переходя в галоп. За ним по три в ряд полетели всадники в туче пыли, запрыгали кончики легких бамбуковых пик, мимо прокуратора понеслись казавшиеся особо смуглыми под белыми тюрбанами лица с весело оскаленными, сверкающими зубами.

Flying by at a gallop, the commander of the ala, a Syrian, small as a boy and dark as a mulatto, shouted out something in a thin voice as he passed Pilate and drew his sword from its sheath. His vicious, sweaty, raven-black horse shied and reared up on its hind legs. After sheathing his sword, the commander struck his horse across the neck with a whip, steadied it, and rode off down the lane at a gallop. Behind him in a cloud of dust rode the horsemen, in rows of three, the tips of their light bamboo lances bobbing up and down. The faces that streamed past the procurator with gaily bared, flashing teeth looked especially swarthy beneath the white turbans.

Поднимая до неба пыль, ала ворвалась в переулок, и мимо Пилата последним проскакал солдат с пылающей на солнце трубою за спиной.

Raising a cloud of dust, the ala tore down the lane; the last one to ride past Pilate was a soldier with a trumpet, on his back that glowed in the sun.

Закрываясь от пыли рукой и недовольно морща лицо, Пилат двинулся дальше, устремляясь к воротам дворцового сада, а за ним двинулся легат, секретарь и конвой.

Shielding his face from the dust with his hand and frowning with dissatisfaction, Pilate moved on, heading for the gates of the palace garden, and following behind him were the legate of the legion, the secretary, and the escort.

Было около десяти часов утра.

 

 

It was about ten o'clock in the morning.

Глава 3. Седьмое доказательство 

Chapter 3. The Seventh Proof

– Да, было около десяти часов утра, досточтимый Иван Николаевич, – сказал профессор.

Yes, it was about ten in the morning, my esteemed Ivan Nikolayevich," said the professor.

Поэт провел рукою по лицу, как человек, только что очнувшийся, и увидел, что на Патриарших вечер.

The poet passed his hand over his face like a man who had just revived and discovered that it was evening at Patriarch's Ponds.

Вода в пруде почернела, и легкая лодочка уже скользила по ней, и слышался плеск весла и смешки какой-то гражданки в лодочке. В аллеях на скамейках появилась публика, но опять-таки на всех трех сторонах квадрата, кроме той, где были наши собеседники.

The water in the pond had turned black, and a small rowboat was skimming across it; the splash of an oar could be heard from the boat, along with a woman's giggling. There were now people on the benches along the paths, but once again only on the other three sides of the square, not on the side where our friends were having their chat.

Небо над Москвой как бы выцвело, и совершенно отчетливо была видна в высоте полная луна, но еще не золотая, а белая. Дышать стало гораздо ле